Озеро Радости
Шрифт:
— Понимаешь, ma petite fille, — грассирует он по дороге, — человечество привыкло восхищаться храмами, портиками, дворцами и статуями. Оно млеет от барокко и научилось любить даже конструктивизм, хотя нет ничего более monstrueux, чем конструктивизм. Все это время рядом с храмами, портиками, дворцами и статуями возводились прекрасные и сложные в инженерном плане сооружения, которые находятся за пределами означиваемого как красивое. Для того чтобы создать колонну, нужно просто вырубить и обтесать кусок мрамора. Причем сделать это так, чтобы камень не развалился под собственным весом. Для того чтобы
Они в темном зальчике с циновками и топчанами на полу. В центре — черный столик для чаепитий. Всю противоположную двери стену занимает многократно увеличенный полароидный фотоснимок — желтоватый ландшафт, утомительный не только для жизни, но и для взгляда. Среди поеденных плешью скал примостился заводик, то ли переживший ядерную войну, то ли ставший причиной оной. По центру — длинная, как минарет, труба, вспарывающая брюхо небу. Ее украшает сложный узор из колец, который делает ее немного похожей на змею, а вершина украшена пояском из уступов. Труба похожа на объект, скорей самостоятельно выращенный этим пейзажем, нежели привнесенный в него человеком. Труба и земля составляют одно вросшее друг в друга целое. И да, это по-марсиански гармонично.
— Я иногда запираюсь тут поработать. Картинка помогает сконцентрироваться. Труба прекрасна, правда? — восхищенно выдыхает Рустем. — Этот снимок сделал мой самый нелюбимый режиссер… А впрочем, неважно!
Яся думает переспросить, кто сделал этот снимок, но знает, что он не скажет, ибо не сказал сразу. Было бы ошибкой думать, что сейчас он с ней говорит. Даже на ее вопрос он не отвечает, а вещает. Рассказ про трубы — это еще одна tailored tale от Рустема. И все многозначности в ней выстроены башенками по стенам. Их можно увидеть, но невозможно разрушить.
К разговору о хобби они больше не возвращаются, хотя она видит заставку на его планшете — лежащая в тронутых льдинками водах северного залива заводская труба. Труба напоминает ствол дерева, который мок так долго, что успел стать мореным. «В конце концов, — говорит она себе, — близость отношений отнюдь не измеряется временем, проведенным за разговором. Или персонализацией реплик, которыми обмениваются говорящие». Об исполнительном листе она Рустему так и не рассказывает, боясь, что он прервет ее восклицанием: «А когда много летучих мышей, это называется облаком! Cloud of bats!»
* * *
В чеховский садик захаживают игроки в виртуальный покер. Они составляют тут отдельную категорию, несколько натужно выстилающие свои передвижения по клубу коврами из денег. Выпив с одним из них бутылку коньяка, Яся осознает, что легкий и быстрый доход, оставляющий его владельцу много свободного времени и не приносящий никаких плодов кроме денег, — гарантированный путь к депрессии. Жизни нужно усилие, без которого любая награда выглядит жульничеством. Впрочем, в жизни нашей героини так много усилий и так мало наград, что это тоже выглядит нечестно. Непонятно
* * *
Кровать Рустема упирается в окно, Яся наблюдает за тем, как небо над мертвыми домами меняет свой оттенок от аквариумного темно-синего к неинтересной прозрачности березового сока в банке. Через час вспыхнет рассвет. Рустем перебирает ее волосы
— Ты знаешь, что в бразильском варианте португальского языка… — вполголоса спрашивает он, — есть слово cafune, которое означает прикосновение к волосам того, кого любишь?
Девушка зевает и натягивает на себя одеяло. Снова с ней говорит его стена.
— А ты знаешь… — говорит она, подражая его интонации, — что это очень дешево. Пересказывать в постели раздел «Калейдоскоп» из журнала «Men’s Health»?
— Современный человек настолько погружен в медиа, что со временем у него не остается никаких рассказов. Кроме вычитанных в медиа.
Яся молчит, понимая, что и эта фраза пришла откуда-то из позднего Пелевина.
— Не обижайся, ma cherie, — просит он ее, запуская пятерню в Ясины пряди. — Давай я расскажу тебе самую красивую историю, которую знаю. Она — про Ницше.
— Человек по имени Рустем, который постоянно упоминает Ницше, — это, пожалуй, уже очень веселая история, — поворачивается она к нему. — Но тут уж ты не обижайся.
Рустем смотрит в потолок. Люди, которых сложно обидеть, делятся на два типа. Первые как будто не склонны относить все обидное, что слышат в свой адрес, на свой счет. «Меня назвали собакой. Но я ведь совсем на нее не похож. У меня шесть ног, а не четыре», — говорят они себе. Вторые как будто защищены от мира толстой ватной стеной. И все уколы в их адрес тонут в этой вате. Временами Рустем напоминает философа, временами — тугодума. Бывает похож он и на человека без сердца, но, думается, любой мужчина хотя бы раз в жизни может быть заподозрен в этом.
— Пожалуй, если бы меня спросили, о чем я думаю, когда мне тяжело… Когда что-то не получилось… Или, наоборот, когда что-то вышло очень хорошо… И закончилось… Я бы не рассказал в ответ именно эту историю. Не рассказал — потому что такие истории нужно оставлять для себя. И для самых близких.
Яся укладывается ухом на его плечо и смотрит в бледнеющее небо. Язвить больше не хочется. Бывают интонации, которые выключают иронию. Издеваться и подтрунивать над словами, произносимыми так — все равно что передразнивать исповедующегося.
— В августе тысяча восемьсот восемьдесят первого года, во время пешей прогулки из швейцарской деревушки Сильс-Мария в Сильваплане, Фридрих Ницше почувствовал усталость и присел отдохнуть. Рядом с ним находилась скала пирамидальной формы. Палило солнце, ему было жарко и хотелось пить. И вот, сидя у этой пирамидальной скалы на провинциальной швейцарской дороге, он вдруг понял одну вещь. Раз Вселенная безгранична, раз в ней есть бесконечное число солнц, вокруг которых крутится неисчислимое количество планет, в том числе — похожих на нашу, в том числе — повторяющих нашу… Так вот, он понял, что слово «бесконечность» означает, что все, что мы любим, обязательно повторится. И эта пирамидальная скала, это палящее солнце, это чувство жажды, эта провинциальная швейцарская дорога и ощущение тяжести в гудящих ногах случатся с ним, причем — снова и снова. Впоследствии это было названо «вечным возвращением». Единственной теорией, которая наполняла его такой надеждой, что он так и не сформулировал ее до конца.