Пепел ковчега
Шрифт:
– Это «гусак», – возразил Ваня.
– Вы правы оба, – сообщил Цимбаларь. – Тару в две трети литра пьющая публика окрестила именно так… А вот в Европе все бутылки, объёмом превышающие стандартные, называются звучно и незамысловато – «магнум». Из виноторговли это словечко перекочевало в оружейное дело. Ведь патрон, по сути дела, та же самая бутылка. Только маленькая, металлическая, наполненная порохом и вместо пробки закупоренная пулей. Кстати, бутылки тоже стреляют… Короче, сейчас почти все боеприпасы повышенной мощности называются «магнум».
– Теперь понятно, – сказала Людочка. –
– Это мы и сами отлично знаем, – сказал Кондаков. – Но ведь откуда-то они берутся! А если какой-нибудь бобёр владеет «смит-вессоном» на правах спортивного оружия и закупает такие боеприпасы для стрельбы в тире?
– Думаю, установить это нетрудно. – Людочка отправила бутылки, послужившие для неё как бы наглядным пособием, в мусорную корзину. – Если такие люди и существуют, то их считаные единицы.
– И вообще, почему на вооружении Окулиста оказался именно «смит-вессон»? – не унимался Кондаков. – Чую, это не простая случайность. Есть тут какая-то заморочка.
– Надо навести справки о выпускниках школы киллеров, в которой учился Окулист, – посоветовал Цимбаларь. – Может, кто-то из них сидит в тюрьме или завязал с прошлым. Только они одни могут пролить свет на оружейные пристрастия своего бывшего однокашника. А уж оттуда ниточка потянется и к боеприпасам.
– Раз ты вхож в убойный отдел главка, то и звони туда сам. – Кондаков сделал руками жест, который некогда прославил в веках прокуратора Иудеи Понтия Пилата.
Некоторое время спустя стало известно, что подпольную школу киллеров, обычно именуемую «Новосибирской», закончило примерно полсотни человек. Около двадцати из них погибли, причём семь – за границей. В тюрьмах России содержалось трое, в иностранных – один. Сведения о том, как сложились судьбы остальных выпускников, отсутствовали. Ничего не было сказано и о завязавших.
Из заключенных наибольший интерес представлял некто Скворцов, по кличке Солист, сидевший практически рядом – в колонии строгого режима под Тулой. Срок у него был не маленький, восемнадцать лет, из которых минуло только два.
– Ты, Пётр Фомич, не обижайся, но ехать туда при– дётся тебе, – сказал Цимбаларь. – Никто другой этого рогомёта не расколет.
– Да я бы и без ваших подсказок поехал, – ответил Кондаков. – Там мой земляк заместителем начальника служит. Давно собирался его навестить, да всё подходящего случая не подворачивалось.
– Вот и славненько! – обрадовалась Людочка, честно сказать, не ожидавшая от Кондакова такой покладистости. – На какое число заказывать билет?
– Не надо никаких билетов! – возмутился Цимбаларь. – Я Петра Фомича с ветерком прокачу. До самой Тулы…
Глава 16
Кровавый компот
К сожалению, надеждам Кондакова не суждено было исполниться. Его земляк, посвятивший всю свою жизнь служению системе исправительно-трудовых учреждений (так ещё со сталинских времён стыдливо именовали тюрьмы, лагеря и колонии), благополучно уволился ещё год назад и перебрался в Краснодарский край, где владел двухэтажным домиком с виноградником и видом на море.
Однако руководство колонии, ныне находившееся в ведении Министерства юстиции, к нуждам бывших коллег отнеслось с пониманием и обещало устроить встречу со Скворцовым сразу после обеденного перерыва.
– Сейчас его лучше не беспокоить, – пояснил начальник оперативно-режимной части, так называемый «кум». – Он мебельные щиты в столярном цеху клеит. Дело тонкое, и другого такого специалиста у нас нет.
– Стало быть, встал на путь исправления, – с одобрением произнёс Кондаков.
– Могила его исправит, – скептически усмехнулся «кум». – Он потому овцой прикидывается, что побег замыслил. Надеется в шкафу или в тумбочке на волю выбраться. Вот и трётся возле мебельного производства. А нам это только на руку. Пусть зарабатывает средства для родного учреждения.
– Как вы полагаете, он темнить будет или правду скажет? – поинтересовался Кондаков.
– Это смотря о чём разговор пойдёт. Если дело прошлое, никого конкретно не затрагивающее, может и правду сказать. А во всех остальных случаях соврёт, но так правдоподобно, что комар носа не подточит… Я этих басурман лучше всякого рентгена вижу. Недаром двадцать лет в оперативно-режимной части служу. Он ещё рот не успеет открыть, а я уже знаю, о чём базар пойдёт. В нашем деле иначе нельзя… Вы мой совет послушайте. Когда будете со Скворцовым говорить, как бы случайно намекните, что собираетесь на какое-то время взять его из зоны. Для опознания, очной ставки или там ещё для чего-нибудь. Тогда он возле вас ужом обовьётся, кенарем запоёт. Глядишь, на радостях и сболтнёт что-то важное.
– Неужто так по свободе соскучился? – удивился Кондаков.
– Да нет же! Из следственного изолятора или из милицейского «обезьянника» сбежать куда легче, чем из зоны, – пояснил «кум». – Вот он себя и тешит упованиями. Здесь все на идее побега помешаны. Спят и видят себя по ту сторону «запретки»… И вот что ещё. Я, конечно, ваши карманы выворачивать не собираюсь, но проносить на территорию колонии спиртное или наркоту не рекомендую. Этим вы преступника к себе не расположите, а, наоборот, свою слабинку покажете… Сигаретой угостить можно, сигарета общению способствует… А впрочем, кого я учу! Вы ведь лагерные порядки, наверное, не хуже моего знаете.