Письма президентам

Если у вас или у ваших знакомых есть книга «Письма президенту», то там в предисловии сказаны все слова, которыми стоит предварять этот том, поскольку на самом деле все мои письма президенту – одна книга (разделенная примерно пополам – так исторически сложилось), ибо письма эти пишутся уже шесть лет, и никто не знает, когда они все напишутся, и тем более – когда это кончится, а закончить, конечно, можно в любой момент – вот как эту затянувшуюся до безобразия фразу, – и безо всякого сожаления, что вполне объяснимо полным отсутствием у автора любви к своим – чуть было не сказал героям, но они (хотя и внимательно все эти годы читали все эти письма) для автора даже не адресаты;

он пишет вам, читатель, и значит, расстается с вами, хотя и оставляет у вас в руках эту книгу, а тем самым предоставляет вам самим решать: расстались мы или нет и возможно ли вообще расстаться, а в качестве подсказки (и бонуса) примите пример расставания, которое длится уже сто семьдесят лет, и конца ему не предвидится:

И здесь героя моего,В минуту, злую для него,Читатель, мы теперь оставим,Надолго… навсегда… За нимДовольно мы путем однимБродили по свету. ПоздравимДруг друга с берегом. Ура!Давно б (не правда ли?) пора!Блажен, кто праздник жизни раноОставил, не допив до днаБокала полного вина,Кто не дочел ее романаИ вдруг умел расстаться с ним,Как я с Онегиным моим.

[1]

16 сентября 1996

Все нормальные люди (не изверги) хотят, чтобы Ельцин хорошо перенес операцию. Но не все хотят, чтобы он был президентом.

Некоторые – независимо от того, состоят ли они где-либо на учете или уклонились от него, – хотят какого-нибудь Анпилова или Брынцалова. Таких некоторых мало, и мы их в расчет не берем.

Другие – которые почему-то считаются нормальными – хотят Черномырдина или Чубайса. Эти другие сейчас интенсивно разрабатывают сценарии, прикидывают, интригуют…

Вполне возможно, что после операции врачи предпишут Ельцину полный покой. И он окажется в почетной изоляции – в Барвихе ли, в Завидове или каких-нибудь Горках Ельцинских.

Ленин провел в Горках два года. Формально сохраняя власть, он ничего уже не мог и ничего не знал. Специально для него издавали в одном экземпляре «Правду»; и в этой действительно ленинской «Правде» были тишь да гладь, молочные реки, кисельные берега.

Изредка, когда сознание и речь отчасти возвращались к вождю, он диктовал статьи, письма к съезду, инструкции товарищам по партии.

Но генеральный секретарь товарищ Сталин (а генеральный секретарь тогда был вовсе не руководитель страны, но всего лишь руководитель аппарата) – Сталин все эти ленинские записочки, посмеиваясь, прятал.

Через сорок лет мы читали и ужасались: оказывается, больной Ильич почти все понимал. Понимал, что Троцкий, Сталин, вся ленинская команда (тогда

говорили – гвардия) никуда не годятся, что социализм построили не так и что надо немедленно реорганизовать Рабкрин.

Со Сталиным проще. Он сам себя изолировал и ничего крамольного не писал. А вот Хрущев… Его свергли, заперли в дачное место, но там он тайком надиктовал мемуары и переправил их за границу – то есть совершил то, за что сам же сажал.

И опять в мемуарах нашего очередного вождя: этот – дурак, этот – лакей, здесь перегнули, там ошиблись…

И ведь правда. Единственное, что история ставит Хрущеву в заслугу, – разоблачение культа личности, освобождение политзаключенных…

Если Ельцин надиктует честные мемуары, мы увидим их очень нескоро или не увидим никогда. Ибо они затронут таких людей и такие интересы…

Что он расскажет?

Получил великую власть.

А что великого совершил?

Великого хорошего – ничего. Великого плохого – немало.

Чеченская война. Мы разбили себе морду в кровь. Мир наконец заключен. Для политиков – это мир ленинского типа, «похабный», унизительный Брестский мир. Для людей – счастье. Но неизбежен вопрос прокуратуры: зачем убиты сто тысяч человек? [2]

Провал реформ. Катастрофический спад производства, умирание науки и образования. Сотни тысяч самых здоровых мужчин ушли в охранники. Сотни тысяч (если не миллионы) самых здоровых и предприимчивых мужчин и женщин стали челноками: вывозят валюту, инвестируют ее в китайские фабрики и привозят ширпотреб. А почему не наоборот?

Моральный крах. Люди в 1991-м верили в демократию, в справедливость, в поворот (пусть нелегкий) к счастливой жизни, в то, что нашлась дорога к Храму. Верили в конец лжи. Слово «покаяние» целый год было в моде.

Тогда казалось, в компартии остались трое: Лигачев, Полозков, Нина Андреева. Рейтинг КП был мизерным… И вот: за коммунистов голосуют двадцать миллионов миллионов – в полтора раза больше, чем было членов КПСС в СССР.

Это судьба. Нелепо возлагать всю ответственность за исторический процесс на одного человека. Но в глазах людей президент отвечает за все.

В 1991-м Ельцин один набрал больше, чем все остальные: Макашов, Рыжков, Бакатин, Жириновский. (Партия по неопытности наделала слишком много кандидатов, раздробила собственный электорат.)

В 1991-м Ельцин добыл не только великую власть. (Да и не добыл. Свалилась.) В его руках был энтузиазм десятков миллионов – исторический счастливый случай. А на что потратил?

Власть сохранена. Энтузиазм уничтожен.

Его дважды избрали президентом. И оба раза – вопреки. Первый раз – вопреки Горбачеву. После десятилетий рабства люди впервые получили возможность сказать власти (Горбачеву): «А вот хрен тебе!» И избрали Ельцина. Второй раз его избрали против Зюганова.

Не идея, а жажда власти гнала вверх. Стал президентом. Выше некуда. И он стоял на вершине, балансируя, теряя время и силы, не двигаясь вперед.

У Ельцина никогда не было никакой идеи, никакой программы. Поэтому всякий раз после победы он не знал, что делать.

Власть впадала в прострацию, ударялась в загул и гуляла до тех пор, пока не наступала необходимость защищать себя.

Все проворонила эта власть, только себя сохранила.

В 1991-м размахивал идеями демократов. В 1994-м – идеями Жириновского. В 1996-м Зюганов плакал, что Ельцин у него «украл лозунги».