Шрифт:
Земля мертвела. В провинциях вселенной ещё оставались девственные места, не затронутые воспалительным процессом, но и там время от времени вспыхивали тревожные симптомы приближающегося конца.
И даже теперь, когда все без стыда дожидались смерти и никто уже не работал и не учился, Воминонис искал прекрасную Мирабэллу. Она являлась ему в медитациях.
Он внюхивался в пространство, пытаясь уловить молекулы её аромата; наперекор слякоти ходил босиком, уповая на то, что сможет ощутить ответную вибрацию земли на флюиды
Так, однажды, прогуливаясь по мирозданию, он наткнулся на объявление, прилепленное скотчем к дверям заброшенного универмага:
«Структурирую турболёт для миграции из вселенной, по научению всевышнего гласа. Планирую успеть до начала армагеддона. Желающим оказать содействие и схорониться от смерти, просьба адресоваться по указанным координатам.
Воминонис решил обратиться. Интуиция утверждала, что в этом листке сокрыта возможность отыскать прекрасную Мирабэллу, или хотя бы скромное свидетельство её бытия.
Урбофизик Дошва жил на побережье одной из кровяных речек, каких развелось по миру великое множество. Он обнял Воминониса и предъявил колоссальную конструкцию из старых велосипедов, заштопанных парашютов, вентиляторов, холодильников, автомобилей и прочего барахла, собранного на свалке.
— Пока он ещё не летает, — оправдывался Дошва. — Мне бы пластикату достать для юферсов, а потом уж хромировать можно, гигантоскоп прикрутим, пропеллер вставим, конденсатор на гридликах. Много ещё компликаций разрешить нужно. Вот, допустим, обыкновенная шпонка, а без неё тебе — никакой позитуры!
— Ты великий учитель, — перебил его Воминонис, — не близки мне слова твои, но зато распонятней образы. В моменты самопознания я прекрасную Мирабэллу вижу. И велит она искать свою досточтимейшую персону там, где сердце нежданно возноет. У твоей бумаги оно и дрогнуло. Значит близка моя Мирабэлла, буду и я турболёт строить.
— Превосходно, — сказал Дошва. — Я безмерно отчаялся, когда закрыли g-институт и разграбили лабораторию. Им больше не сдалась наука. Они, оболтусы, готовятся умирать. А к чему здесь готовиться? Дурное дело нехитрое. Ладно бы о душе подумали, жизнь свою переглянули, а то пьют, опустивши на всё руки. И когда эта водка армагеддонная искончиться может? Самогоны гнать есть единственное их занятие.
Так вот, лежал я на своей койке, язвы земные оплакивал, а тут — глас! Говорит, скопи материалы, какие нужно, и турболёт делай. Люди правильные тебя поддержат, как объявление на стене повесишь. Организуешь тех, кто сам схочет, и устремитесь вы из покойной вселенной вон на живой космос. Там всё как на свете провидите, а что дальше, и сами понять успеете.
Вышел я из постели и давай турболёт выдумывать. Вот и ты пришёл, объявление моё читамши…
«…ющим оказать содействие и схорониться от смерти, просьба адресоваться по указанным координатам…» — прочла Змила.
Восемь лет она писала роман. Четыре года набирала его на компьютере.
А вещица у Змилы была полезная. Если бы её лет на двадцать раньше перечитали, может, и конца никакого не было. Там между строк душевная радость была заделана. Если бы люди её в себя взяли, может, сообща на всю вселенную повлияли. А вселенная курить бросила, и колоться, и таблетки жрать и алкоголь жлёкать, и думать хорошие мысли стала б. А теперь поздно.
Пожалела труды свои Змила и решила к профессору обратиться.
— Свершилось, — закричал Дошва. — Взирай, Воминонис. К нам почтенная дамочка присоседилась!
— Я бы желала одну действительность обсудить, — сходу сказала Змила. — Нельзя ли на вашем турболёте многотиражный роман вывезти? Если ваш проект риторический всё же как-нибудь осуществится — мало ли какой парадокс бывает, — раздайте мои апокрифы гуманоидам.
— Оно можно, — поразмыслив, сказал Дошва. — Мы к основанию полиспата грузовую кабину привинтим. А вы с нами, будьте добры, летите. Только помощь для постройства турболёта необходима.
— Я готова аскетически служить вам. Да и чем ещё заниматься в момент гнуснейшего декаданса?
С неба брызнул морфиевый дождик, привычно окончившийся никотиновым туманом. Прохожие напялили противогазы, а те, у которых не было с собой даже респиратора, закрывали лица смоченными лоскутками одежд.
Уго и Мариука валялись в постели счастливые и вспотевшие.
— Когда всё начнётся, — шептала Мариука, — я умру раньше, чтобы не видеть, как это случится с тобой.
— Я спасу тебя, — заверял Уго.
— Но как же? — горько улыбалась она. — Это же конец света — всё погибнет!
— Конец-шманец. Выживем.
Мариука тихо заплакала. Уго вскочил и взревел: «Одевайся!» Через минуту они уже мчались по улицам.
— Здесь же газы, — стонала Мариука, еле поспевая за ним.
— Газы-шмазы, — бубнил Уго, — либо сейчас я найду тебе спасение, либо нет!
Так они бегали по больной земле без всякой видимой цели. Вечером Мариука взмолилась об отдыхе, и они присели в трухлявом парке.
— Я только отдышусь, — оправдывалась она, завязывая любимому шнурок, — а потом снова побродим, если захочешь.
Уго молчал, штудируя объявления на стене.
— Турболёт-шмурболёт, — наконец пробурчал он, — придурок какой-то предлагает улететь от армагеддона…
Увидев новых помощников, профессор Дошва помолодел. Он разом продемонстрировал Уго и Маурике своё последнее изобретение — электронный гигантоскоп, зрительно уменьшающий космические предметы до такой невообразимой степени, что они становятся доступны объективному рассмотрению. Когда Уго и Маурика глянули через него на вселенную, они подметили у основания неба совершенно отчетливые просветы. Через них Дошва и намеревался покинуть умирающую родину.