Предатель
Шрифт:
— Ты сгоришь, предатель! — верещала на меня одна женщина. Через порванную рубаху я видел её грудь, но она явно плевать на это хотела. Другие были одеты ещё хуже: мужчины с обнажённым торсом и полуголые женщины толпились вокруг, добавляя свои голоса к нарастающему шуму.
— Еретик! Клятвопреступник! Сжечь его!
Их бешеная ненависть нарастала, и я начал бояться, что она преодолеет силу их повиновения воле Эвадины. То и дело моим сопровождающим приходилось отталкивать особо жаждущих пытать, кордон солдат вокруг меня всё плотнее сжимался, а толпа сгущалась, и их нестройная ненависть неизбежно переходила
— Сжечь его! Сжечь его! СЖЕЧЬ ЕГО!
А потом, внезапно, всё прекратилось. Крики заглохли на полуслове, и люди вокруг меня — как солдаты, так и толпа — рухнули на колени. Мы подошли к центру лагеря, где на маленьком возвышении была поставлена большая палатка. Перед ней стояла единственная фигура, закутанная в плащ и капюшон, но все присутствующие чувствовали тяжесть её взгляда. Она ничего не сказала и не сделала никакого жеста, просто повернулась и исчезла в палатке, но после этого вся толпа осталась на коленях, а охранники провожали меня дальше в бессловесном молчании, как совершенно запуганные люди.
Дойдя до палатки, сержант, у которого всё ещё текла кровь из разбитого носа, отдёрнул полог и махнул головой, позволяя мне войти. Я заметил, что он старался не заглядывать внутрь. Проходя мимо него, я снова поморщился от запаха. Внутри Эвадина сняла плащ и теперь стояла, раскачивая большую, украшенную богатой резьбой колыбельку. Всё её внимание было приковано к обитателю колыбельки, и когда я вошёл, она не подняла глаз. В отличие от своих солдат, она выглядела чистой — лёгкая хлопковая рубашка, которую она носила под плащом, не была испачкана. И всё же на её лице я увидел морщинки, которых не было при нашем расставании — небольшие, но заметные уплотнения вокруг рта и глаз. Как и всегда с ней, я обнаружил, что они сделали её более привлекательной. Даже погрязшая в бесчисленных грехах, Эвадина Курлайн не могла не быть красивой.
— Твои солдаты — позорище, — сообщил я ей.
Эвадина сначала не ответила, продолжая раскачивать колыбельку. В её взгляде сквозила скорее заботливая очарованность, чем любовь.
— Неужели ты не хочешь посмотреть на своего сына, Элвин? — спросила она. Я обнаружил, что её голос сильно отличается от раздражающей, мучительной смеси ярости и предательства, звучавшей во время нашей последней встречи в Куравеле. Теперь она говорила спокойно, задумчиво, с оттенком усталости, граничащей с цинизмом.
— Осторожнее, — предупредил я, не двигаясь с места. — Вдруг твоя невменяемая паства подслушивает. — Я действительно хотел посмотреть на ребёнка в этой кроватке, но знал, что в этот момент он был всего лишь очередным инструментом в арсенале этой женщины. Я знал, что в нём она увидела ключ к восстановлению моей преданности. — Ты ведь не хочешь, чтобы они узнали, что плод твоей утробы — всего лишь бастард от разбойника?
— Они знают лишь то, что я пожелаю, и не задают вопросов. — Она впервые обратила на меня взгляд, и я с удивлением увидел, как она мне улыбнулась. Это была грустная улыбка, полная сожаления, которую я счёл искренней. — Я поняла, что это… нелегко, когда тебе не задают вопросов, чего ты никогда не избегал. Итак, у тебя есть последний шанс на это. Задавай мне любой вопрос, и я постараюсь ответить. Но сначала, пожалуйста, посмотри на своего сына.
На нетвёрдых ногах я подошёл к колыбельке, хотя дрожали
— Он хорошо спит, — сказала Эвадина. — Немного ворочается, хотя в настроении может орать так громко, что разбудит мёртвых. И он умный, я вижу это в нём, даже в таком маленьком. То, как он смотрит на всё, так светло, с таким любопытством. У нас получилось нечто чудесное, так ведь, Элвин?
Я напряг связанные руки — мне очень хотелось дотянуться до кроватки, коснуться пальцем ладошки ребёнка на одеяле, почувствовать, как он схватит её. Я знал, что Эвадина видела, насколько мне это нужно, но не предприняла никаких попыток разрезать путы на моих запястьях. Она сожалела, но и жестокость была ей не чужда. Итак, мне оставалось только смотреть на ребёнка, теряясь в чуде чего-то настолько совершенного, возникшего в результате столь несовершенного союза, как наш.
— Да, — выдохнул я. — Чудесное.
— И это заставляет меня спросить: почему ты отвернулся от нас? Почему вступил в союз с нашими врагами?
Посмотрев на неё, я увидел на лице Эвадины ту же печаль, но теперь оно немного посуровело, и в глазах появился первый проблеск встречного обвинения.
— Ты обещала, что это я буду задавать вопросы, — сказал я.
Она напряглась, лицо ещё сильнее посуровело.
— Так задавай.
— Где Ведьма в Мешке?
Она насмешливо и удивлённо приподняла бровь.
— Так ты действительно отдал себя в мои руки только ради каэритской торговки амулетами?
— Она не просто торговка, как ты наверняка знаешь. И спрашиваю снова, где она?
— Надёжно связана, под хорошей охраной и невредима. Останется ли она в таком состоянии, во многом зависит от тебя.
— Как ты её схватила?
На этот раз поднялись обе брови, и с её губ слетел лёгкий смешок.
— Схватила её? Думаешь, я все эти месяцы прочёсывала королевство в поисках еретички? Я не хватала её, Элвин. Она вошла в этот лагерь две недели назад и потребовала аудиенции с восходящей-королевой.
— Которую, готов поспорить, ты не предоставила.
Ее весёлость угасла, и по изгибу лба я заметил, что ей стало немного неуютно.
— У меня есть дела поважнее, чем болтовня каэритской колдуньи…
— Нет, — перебил я. — Не в этом дело. Ты испугалась, а точнее что-то внутри тебя испугалось встречи с ней лицом к лицу. Думаю, ты ни секунды не провела в её присутствии.
Её лицо снова дёрнулось, на этот раз намного сильнее.
— Ты же чувствуешь её, да? — Настаивал я, подходя к ней ближе. — Ту тварь, которая тобой управляет. Возможно, ты всегда её чувствовала, но говорила себе, что это Серафиль, несмотря на то, как скверно она ощущается, несмотря на то, как она растёт с каждым совершённым тобой преступлением, с каждым кровавым шагом путешествия, которое привело тебя сюда…