Прокурор
Шрифт:
– Хорошо, Захар Петрович...
– Я вот еще о чем хотел спросить. Насчет Будякова, ну, мальчика, который сбежал из дома, есть о нем известия?
– Пока нет. Милиция занимается. Я слежу...
От Ракитовой Измайлов пошел к Глаголеву. После приветствия поинтересовался, что нового в деле Зубцова.
– Послал запрос в Торговую палату и Министерство внешней торговли. Пусть сообщат, в какой стране производились или куплены товары, что найдены в чемодане.
– Это вы правильно сделали, - одобрил Захар Петрович.
– А в отношении аварии?
–
– Есть какая-нибудь зацепка?
– Увы, - развел руками следователь.
– Пока ничего... Мать Зубцова говорит, что вечером у ее сына кто-то был. Потом Зубцов сел в машину и уехал...
– А что, она не видела гостя?
– В том-то и дело, что нет. У сына отдельный вход.
– Мужчина или женщина?
– Толком от нее ничего не добьешься. Совсем глухая старуха. Слышала только, как музыку крутили...
– А что говорят о том вечере соседи?
– У Зубцовых двор - что крепость. Забор высоченный, злая собака...
– Не видели, с кем тогда уехал радиомастер?
– Нет, Захар Петрович, не видели.
– Да, недалеко вы продвинулись по этому делу, - сказал Измайлов. И посоветовал: - Попробуйте пройтись по связям Зубцова. Понимаете, Евгений Родионович, мы должны точно знать, как же случилась авария. Чтобы идти дальше.
– Я все отлично понимаю.
– Следователь выдвинул ящик стола, вынул какую-то бумажку и повторил: - Очень хорошо понимаю, Захар Петрович...
Измайлов почувствовал: Евгений Родионович чего-то недоговаривает. И спросил:
– У вас есть ко мне вопросы?
– Есть...
– не очень уверенно ответил Глаголев.
– Но это не касается дел... Вернее, касается, но совсем с другой стороны...
– Он замолчал.
– Ну, говорите, говорите, - подбодрил его прокурор.
– Вот, получил наконец, - протянул он Измайлову бумажку.
– Два года мама добивалась... Это было очень сложно.
На бланке Московского научно-исследовательского института глазных болезней имени Гельмгольца сообщалось, что Глаголеву предоставляется место для стационарного лечения.
– Вы не подумайте, Захар Петрович, - начал было оправдываться следователь.
– Но если я сейчас не поеду...
– Нет-нет, - перебил его Измайлов.
– Такую возможность нельзя упускать ни в коем случае.
Захар Петрович перед отъездом в Рдянск узнавал в их поликлинике втайне, конечно, от Евгения Родионовича, - как у него со зрением. Ответ был малоутешительным. Травматическая катаракта, причем в прогрессирующей форме. И когда Измайлов спросил у Межерицкого, что это такое, тот ответил: "Дело дрянь. Обычно кончается полным помутнением хрусталика, то есть того, чем мы видим. Затем - операция. Но и она не обязательно помогает..."
– Езжайте, Евгений Родионович.
– А дела?
– обрадованно и в то же время озабоченно спросил Глаголев.
– Передадим другому следователю.
– Захар Петрович ободряюще улыбнулся: -
Прокурор пошел к себе, заглянув по пути в кабинет Гранской. Инги Казимировны не было. Он сказал Веронике Савельевне, чтобы Гранская зашла к нему, как только появится.
За время отсутствия Захара Петровича в Рдянске накопилась масса дел, и он ушел в них с головой.
Гранская зашла после обеда. Как всегда - в форме. Нужно признаться, ей она была весьма к лицу. Насколько помнил Измайлов, в Зорянске он не видел Ингу Казимировну в другом платье. И немало удивился, когда, идя как-то по московской улице, был окликнут интересной незнакомой женщиной в белом брючном костюме, с распущенными по плечам волосами цвета червонного золота и в темных очках, закрывающих пол-лица. Только по голосу - низкому, хриплому контральто - узнал своего следователя.
Гранская была красива, хорошо сложена. Кто-то в шутку назвал ее первой леди зорянской прокуратуры. Ей было за сорок, но ее лет ей не дал бы никто. Удивительно, как она находила время и силы следить за собой работа следователя (а Инга Казимировна отдала ей почти два десятка лет) тяжела для мужчины, не говоря уже о женщине.
Семейная жизнь у Гранской не сложилась. Как и почему, Захар Петрович не знал, а Инга Казимировна никогда об этом не говорила. С мужем, с которым они поженились еще на студенческой скамье (кто он был и чем занимался, прокурору тоже не было известно), прожила чуть больше года. И своего сына Юру воспитывала одна. Он производил странное впечатление: близорукий, молчаливый, однако имел атлетическую внешность, хотя спортом вроде и не занимался.
Жена Захара Петровича говорила, что почти все девчонки-старшеклассницы были влюблены в сына Гранской, но он не дружил ни с одной. Его так и прозвали - Печорин. Всегда был один, всегда в стороне. По словам же Инги Казимировны, он весельчак и острослов.
Размышляя об этом расхождении, Измайлов пришел к выводу, что Юра, наверное, вел себя по-разному на людях и дома, и его открытость распространялась только на мать. А жили они душа в душу. Если Инга Казимировна задерживалась на работе, непременно звонила домой, предупреждала, причем обязательно ставила сына в известность, когда вернется, через полчаса, час, полтора.
После школы Юрий поступал в МГУ, но не прошел по конкурсу и был призван в армию. Инга Казимировна говорила, что это, возможно, и к лучшему: станет настоящим мужчиной.
И действительно, когда Юрий, демобилизовавшись прошлой осенью, зашел в прокуратуру, Захар Петрович узнал его с трудом. Юра отпустил усы, еще шире раздался в плечах, и в его манерах появилась какая-то взрослость, уверенность. Не пробыв в Зорянске и месяца, он уехал в Москву, чтобы готовиться к новому штурму университета.
Инга Казимировна собиралась в отпуск, наверное, чтобы побыть с сыном. И вот теперь Захару Петровичу предстоял не очень приятный разговор - надо было просить Гранскую принять к производству дела Евгения Родионовича.