Пугачев Победитель
Шрифт:
Москва опять заволновалась, угрожающе заворчала. В воздухе снова запахло беспорядками.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
гневица, свалившая молодого князя Семена Мыш- кина-Мышецкого, затянулась на добрых полтора месяца. Лечил больного искусный в своем деле urn лрь Шафонский, получивший образование за границей. В течение первых трех недель несколько раз ДиЛо казалось безнадежным. Больной не приходил в 1«|(Ц он все время бредил, тело его горело и покрывает. странными пятнами. Должно быть, болезнь ока- •ялись прилипчивой: в апартаментах, занятых канц- И'ром и его домашними, умерло
II один из таких дней больной попросил ухажи- иикто за ним слугу из бывших придворных лаке- иозвать отца. Старый князь,— он за это время ипрямь сделался чуть не дряхлым стариком,— не же оторвался от своих занятий и прошел к го- ку сына.
Какой день у нас, батюшка? — слабым голосом 1"н ил Семен и, получив ответ, сказал:—Вот уж ни- ни не подумал бы! А мне все чудится, будто только 1>п было это..
Что такое, сыночек?
– Да там, в Раздольном». Когда «сам» испугался Да разве я тебе, батюшка, не докладывал?
В бреду, ведь, тебя привезли, Сенюшка! Где уж тут было еще докладывать?! Опять же, в Москве бунт был. Пальба шла. Мы в Кремле ни живы, ни мертвы сидели...
А в бреду не проговаривался?
Да о чем ты, голубчик? Не попритчилось ли тебе что?
Помолчав и собравшись с мыслями, юноша вымолвил глухо:
Как на охоту ехать в лес, к берлоге, дал мне Чугунов Питирим дубленку, шапку барашковую и высокие сапоги. Поверх я подпоясался кушаком синей шерсти да за кушак засунул нож охотницкий. Глянул в зеркало и подумал: чудно, как я похож на братца покойного, злодеями загубленного..— Семен за дохнулся от слабости.— Опять голова кружится что-то, тятя...
А ты помолчал бы! Чего утруждать себя? Разве что важное, Сеня?
Важное, тятя! Такое важное... Не хотелось бы в могилу уйти, не оповестив тебя. Я и там еще думал, как бы живым добраться да тебе все обсказать... А еще боялся, как бы в бреду не проговориться. Ведь не один я в санях сидел, а кто со мною был, не припомню... Рыжий какой-то, слюнявый.
Бог с ним, Сеня!
Ну, вот... После того, как медведей взяли, случаем подошел я к саням самого... царя... А он как воз зрится! Лицо побелело, глаза на лоб полезли. «Свят, свят, свят!—шепчет.— Мертвец из могилы встал! Уби енный воскрес!»
Семен смолк. Потом чуть слышно добавил:
И понял я, тятя: это он погубил братца! Он, он, он! И с ним, гляди, Прокопий Голобородько был. Вдвоем...
Он закрыл глаза и словно погрузился в сон.
Не ошибся ли ты, Сеня?—стросил старый князь.— Не был ли ты и тогда уже не в себе?
Нет. Только голова болела да в груди стеснение пило. А все осознавал. Да ты, тятя, опроси осторожненько других, и другие видели... А потом, помню, и лих-то, очухавшись, смеялся, только с испугу. Почудилось, мол, не весть что! А на меня все с опаской поглядывал. Он, он, тятя! Душегуб! А ты
Не я посадил, Сеня! Народ. Холопы пьяные...
А ты помогал. Может, без твоих советов и обернулся бы он, оборотень! И теперь ты ему служишь. Мне Микешка говорил: больше всех на тебя он полагайся, твоими мыслями мыслит. Все твои советы исполняет.-
Старик поморщился
– Ну, не очень-то, Сеня! Лукав он и труслив... I I 1сстся, самому богу не поверит. Все подвохов боится, Знает, что случаем наверх вылез, слепое счастье привалило, а ноги-то жидки...
Раздавить бы его, тятя! Как черведа ядовитого! К in жабу поганую, бородавками покрытую! И других! И" оборотни какие-то, лица человеческого не увидишь. Морды звериные, а не лица человечьи. В каких нитях подземных все эти гады раньше сидели, от
не га божьего прятались? Почему теперь обнаглели да Ийружу повыползали? Зачем? По какому праву? А мы... «•и им помогаем! Зачем?
Он заметался, шепча тоскливо:
•••• Ах, тошно же мне, ах тошнехонько! Помру я,
I "|ю помру, батя!
Бог с тобою, Сенюшка!—дрогнувшим голосом ию шалея старик.— На поправку дело пошло... Зачем « ' мерти думать?
А зачем жить-то, родной? Как жить с таким | pi «ом?
На морщинистое лицо старого князя легла тень.
Повинны мы, батюшка! Чем вину искупим? Я тог- ми еще, на Чернятиных хуторах, в сомнение стал приводить. Все думал, особливо по ночам. Ты, быва-
ло, задремлешь, а я лежу да думаю... Говорил ты мне: немку свалить, Павла убрать, род пресечется; Пугач долго не усидит, быдло, пес бешеный; его на то и хватит, чтобы немку да ее сына загрызть, а дальше, мол, нам дорога расчистится... Говорил, ведь? Намекал, что, мол, проведешь меня в императоры. Ну, мне и жутко было, и сладко: Симеон Первый, всея России.. Царь казанский, царь астраханский, царь сибирский... А вот теперь вижу: но нужно мне все это! Какой там царский венец? Помираю я, батя!
Выходим! Вылечим! В теплые края увезу тебя!
На Рогожское кладбище, тятя! А мне страшно: сколько крови пролито! Как ответишь?
У тебя руки чисты! Разве ты кровь проливал?
Я — нет. Да для меня-то все же делалось!
Не для тебя, для нашего рода княжеского! Ради нашего права законного!
А где наш род, отец? Братец убит, ты — стар. Я в могилу уйду... А кто попользуется? Зверь в образе человека, оборотень! А какое царство рушилось! А сколько горя да мучений всем, крови невинной... Зачем все это? Все равно, ничего не выходит. Все горит, все рушится, все расползается. Гнило все..
Канцлер нерешительно вымолвил:
Не думалось, что так будет, Сеня. Иначе все представлялось.. Кто же мог предусмотреть?
Плохое оправдание, отец! Так и любой бродяга, пустивший огонь по лесу, говорить может..
Молодой князь опять заметался в жару, забредил. Отец, сдав больного на руки слуг, ушел в свой кабинет и принялся пересматривать бумаги. Но работалось с трудом, все думал о том случае в Раздольном. Старший сын неотступно стоял перед глазами, старая боль опять подступила к сердцу.