Путь вниз
Шрифт:
– Милый. – И она поцеловала его руку. – Не говори так, будто я… будто я тебя оттолкнула.
Скотт засопел носом.
– Мне кажется, что… что это было бы немножко нелепо, – сказал он, пытаясь показаться спокойным. – Со мной вот таким. Это было бы…
– Милый, прошу тебя. – Она не дала ему докончить. – Ты все усложняешь.
– Посмотри на меня, – сказал он. – Что уж тут усложнять?
– Скотт, Скотт. – И она прижала его маленькую ручку к своей щеке. – Если бы я могла хоть словом помочь.
Он посмотрел мимо нее, не решаясь встретиться
– Ты здесь ни при чем.
– Почему из Центра-то не звонят? Почему все никак не разгадают тайну болезни?
Теперь он знал, что мужская сила вся из него вышла. И даже помышлять о близости с Лу было как-то глупо.
– Обними меня, Скотт, – сказала Лу.
Несколько секунд он сидел неподвижно, опустив подбородок, с остановившимся, ничего не выражающим взглядом, который делал непроницаемой застывшую на его лице маску отчаяния. Затем отнял от лица правую руку и попробовал обнять ею Лу; казалось, что руки его не хватит, чтобы обхватить ее поясницу. Мышцы его живота свело судорогой. Скотту хотелось подняться с дивана и уйти прочь. Он чувствовал себя тщедушным, нелепым созданием, смешным карликом, который вознамерился совратить нормальную женщину. Скотт сидел, будто застыв, чувствуя сквозь ее шелковую одежду тепло ее тела. И он скорее согласился бы умереть, чем сознаться ей в том, что под тяжестью ее руки у него ломило плечо.
– У нас могло… могло бы получиться, – сказала Лу призывно. – Мы…
Скотт как-то странно завертел головой, как будто высматривая путь к бегству.
– Хватит, Лу. Оставь это. Забудь об этом. Я был дураком…
Он убрал с Лу правую руку и до боли сжал ею косточки пальцев левой руки.
– Просто оставь это, – сказал он. – Оставь.
– Любимый, я бы не сказала, что это очень хорошо с твоей стороны, – запротестовала Лу. – Ты не думаешь, что…
– Нет, я не думаю! – ответил он резко. – И ты тоже так не думаешь.
– Скотт, я знаю, что тебе больно, но…
– Прошу, забудь об этом. – Глаза его были закрыты, сквозь сжатые зубы слова проходили чуть слышно и предостерегающе.
Лу молчала. А Скотт дышал так, будто ему не хватало воздуха. Вся эта комната, в которой они сидели, стала для него местом гибели всех его надежд.
– Ладно, – наконец прошептала Лу.
Скотт покусывал нижнюю губу. Наконец он сказал:
– Ты написала об этом своим родителям?
– Моим родителям? – В глазах жены Скотт прочел удивление.
– Я думаю, тебе следовало бы это сделать, – сказал он, тщательно контролируя свой голос. Потом слабо пожал плечами:
– Узнай, сможешь ли ты у них пожить. Ты понимаешь.
– Я не понимаю, Скотт.
– Ладно… не считаешь ли ты, что было бы полезно посмотреть правде в глаза?
– Скотт, чего ты хочешь?
Он опустил подбородок, чтобы скрыть нервное глотательное движение.
– Я хочу, – сказал он, – сделать необходимые распоряжения по поводу тебя и Бет на тот случай…
– Распоряжения! А что мы…
– Ты перестанешь
– Распоряжения! Что мы, мебель какая-нибудь, чтобы ты делал распоряжения… распоряжался нами, как имуществом?
– Просто я стараюсь реально смотреть на вещи.
– Ты все время стараешься быть жестоким. И только потому, что я не знала, что…
– О, прекрати это, прекрати. Я вижу, с тобой бессмысленно пытаться говорить по-деловому.
– Ладно, давай по-деловому, – сказала она, и от сдерживаемого гнева у нее напряглось лицо. – Ты предлагаешь мне оставить тебя здесь и уехать с Бет? Это то, что ты называешь деловым подходом?
Руками он вцепился в свои колени.
– А что, если в Центре ничего не найдут? Что, если они никогда ничего не найдут?
– Ты думаешь, что если они ничего не найдут, я должна буду тебя оставить?
– Я думаю, что для тебя это будет лучше всего, – сказал он.
– Но я так не думаю!
И она заплакала, закрыв лицо руками; слезы просачивались между ее пальцами. Скотт же, будто онемев, сидел весь какой-то беспомощный и смотрел на ее вздрагивающие плечи.
– Извини меня, Лу, – сказал он. Но голос его подвел – в нем совсем не было раскаяния.
Она ничего не могла сказать в ответ – ее душили рыдания.
– Лу. Я… – Он протянул свою мертвенно-холодную руку и положил ее на колено Лу. – Не плачь. Я не стою этого.
Она помотала головой, будто оказалась перед сложной, неразрешимой проблемой. Затем шмыгнула носом и вытерла слезы.
– Вот, возьми, – сказал Скотт, протягивая ей носовой платок, который достал из кармана халата. Молча Лу взяла платок и прижала его к своим мокрым щекам.
– Прости, – сказала она.
– Тебе не за что просить прощения. Это я виноват. Я сорвался, потому что почувствовал себя как-то глупо, нелепо.
«А теперь, – подумал Скотт, – я ударился в обратное – в самобичевание, самоуничижение. Воспаленный мозг способен на самые разные направления мысли, вплоть до полностью противоположных».
– Нет. – И она резко прижала ко лбу кончики пальцев. – Я не имею права… – фраза повисла в воздухе. – Я постараюсь быть более понятливой.
На мгновение ее взгляд задержался на полоске белой кожи, которая осталась у него от обручального кольца. Затем, вздохнув, она встала и сказала:
– Я пойду приму душ.
Он проследил взглядом, как она прошла по комнате и вышла в коридор. Он слышал ее шаги и щелчок замка в ванной комнате. Очень медленно Скотт встал и прошел в спальню.
Лежа в темноте, он глядел в потолок.
Пусть поэты и философы утверждают, что человек больше, чем просто кусок плоти, пусть они рассуждают о его непреходящей ценности и о величии его души. Да только все это чушь.
Приходилось ли им обнимать женщину руками, короткими настолько, что их невозможно было свести у нее за спиной? Приходилось ли им спорить о своих мужских достоинствах с мужчиной, которому они едва ли были по пояс?