Шрифт:
Объ этомъ ночномъ нападеніи на казачій постъ много говорили по всей Эстляндіи. Жаль, что некому было разсказать правду. Вдь, когда солнце освтило обгорлую казарму, ни въ ней, ни близь нея не оставалось ни одного живого человка. Лежало одиннадцать закопченныхъ или обугленныхъ труповъ.
Пошли тогда легенды о могучей революціонной банд, о ночномъ штурм посл упорной и долгой перестрлки, о гибели казаковъ — всхъ до единаго — въ рукопашномъ бою. Пустяки. Хоть бы на то обратили вниманіе, что на трупахъ не оказалось ни одной огнестрльной раны: только колотыя
Да. Убрать въ одну ночь, въ укрпленной и защищенной казарм, одиннадцать казаковъ и скрыться безъ слда съ ихъ оружіемъ — кто же, казалось бы, способенъ на такое отчаянное дло, если не отрекшіеся отъ міра революціонеры? Не такъ ли?
Ну, а я вамъ скажу, что революція была здсь ровно не при чемъ и столько же знала обо всемъ этомъ дл, сколько.
— Мы съ вами, не правда: ли?
— Нтъ, сколько вы одинъ. Потому что я-то зналъ и знаю. Какъ же мн не знать? Это — мое дло. Я устроилъ его. Я! да — я!
Онъ говорилъ такъ мирно, спокойно, имлъ такой кроткій, ласковый видъ, былъ такой слабый, почти женственный, съ глазами, полными яснаго голубого свта.
— Я не былъ революціонеромъ. И братъ мой не былъ. Я былъ учителемъ въ город, онъ — мызникъ подъ городомъ. Однажды приходятъ казаки и начинаютъ брать людей по списку. Взяли и насъ.
Многихъ разстрляли, а насъ съ братомъ отвели на тотъ самый казачій постъ между городомъ и мызою: насъ оставили на завтра. Лежимъ, связанные, молчимъ… Что же намъ длать? Насъ двое связанныхъ, безоружныхъ, а ихъ одиннадцать человкъ — съ винтовками, молодцы одинъ къ одному. Брать лежитъ въ одномъ углу казармы, на полу, я — въ другомъ, наискосокъ, на нарахъ.
Вечеромъ подходитъ ко мн казачій урядникъ.
— Завтра разстрляемъ.
— За что?
— Не бунтуй.
— Мы не бунтовали.
— Коли взяты, — стало быть, бунтовали. Разстрлять вашего брата всегда есть за что.
— Не смете вы разстрливать насъ, какъ собакъ. Надо судить. Гд ваши офицеры? Вы должны представить насъ своему начальству.
— Ну, вотъ еще, чего вздумалъ: начальство для него безпокоить, на ночь глядя. Нон время военное: только захотть, а то мы тебя и сами, безъ начальства. И все — зря. Ты не шебарши: мы ребята добрые, цлую ночь срока вамъ даемъ. А къ начальству васъ отвести, — выйдетъ приказъ: разстрлять на мст.
Нагнулся ко мн низко-низко, шепчетъ:
— Хочете на волю?
Вы понимаете, какая горячая волна мн въ голову хлынула. Шепчу въ отвтъ:
— Сколько?
Шепчетъ:
— Я одинъ не могу, долженъ по соглашенію съ товариществомъ. На всю артель пятьсотъ рублей, по двсти пятьдесятъ за тебя и за брата. Хочешь?
Я говорю:
— Такихъ денегъ у насъ готовыми нтъ.
— Достань.
— Достать могу, но раньше сутокъ мн не обернуться.
— Хорошо. Дадимъ теб сутки срока. Оборачивайся.
— Ты, служивый, издваешься надо мною: что же я въ состояніи сдлать изъ-подъ ареста, связанный?
— А мы тебя выпустимъ.
— Выпустите?
— Да, на слово выпустимъ. Ничего: мы о теб справки навели, —
Я весь въ огн горю, но соображаю: мало сутокъ.
— Дайте два дня.
Такіе покладистые ребята попались, — и на два дня согласны: ура!
Вылетлъ я изъ казармы, ногъ подъ собою не слышу отъ восторга. Сейчасъ же — на первый возможный поздъ и помчался въ городъ Ф.- отъ насъ въ трехъ часахъ разстоянія. Тамъ у меня пріятель нотаріусъ, онъ же ростовщикъ… Сквалыга ужаснйшій, на обух рожь молотить, но зато у него во всякое время дня и ночи можно достать денегъ.
— Слушайте, — изъясняю ему, — вотъ какое дло приспло. Пятьсотъ рублей сейчасъ же на столъ, а въ обезпеченіе — все мое имущество. Вы знаете, у меня земля, у меня мельница. Тысячъ на двадцать, — есть чмъ отвтить.
— Такъ, говорить, но документы?
— Ахъ, есть ли у меня время, гд же возможность сейчасъ выправлять документы? Вдь же я вамъ объясняю, какъ спшно нужны мн деньги и зачмъ.
Возражаетъ:
— Я все это очень хорошо понимаю и вхожу въ ваше печальное положеніе, но какъ же я могу рисковать капиталомъ, не зная вашихъ правь на имущество? Вы съ братомъ въ общемъ владніи — не раздленные.
Словомъ, кончилось дло тмъ, что, вмсто краткосрочного займа въ 500 рублей подъ залогъ моей недвижимой собственности, совершилъ я условную запродажу этой пьявк двуногой всего моего имущества за 1,500 руб., съ тмъ, что 500 руб. покупщикъ даетъ мн на руки сейчасъ же, слдующіе 500 — когда мн потребуется, а остальные 500 уплачиваетъ черезъ годъ. Разорилъ я себя въ единую минуту, но тогда счастливъ тмъ былъ, больше того, даже благодаренъ быль ростовщику проклятому: вдь, худо ли, хорошо ли, — а дв души спасъ, меня и брата.
Лечу обратно счастливый, какъ вольная птица на крыльяхъ.
Урядникъ встрчаетъ:
— Эге?
— Получай.
Пересчиталъ деньги.
— Молодчина. Ну, чортъ съ тобою: ступай на вс четыре стороны. Мы свое казацкое слово держимъ.
— Позволь: а братъ?
— Какой брать?
— Мой брать, вмст взяли.
— А, твой братъ. Такъ бы и говорилъ. Брата твоего мы разстрляемъ.
— Какъ, почему, за что?
— Такъ: ты откупился, — ступай себ, уходи. А брата разстрляемъ.
— Но мы же вмст откупались. Вы приказали. Сколько велно, я принесъ. За обоихъ вмст.
Онъ, дьяволъ, только усмхается.
— Окрестись, парень. Это двоихъ-то васъ отпустить за пятьсотъ рублей? Товариществу расчета нтъ. Своя шкура дороже.
— Но ты же самъ назначилъ?
— Мало ли, что я назначилъ. Тогда назначилъ, а потомъ передумалъ. Ошибся, стало быть, въ своей выгод. Товарищество не дозволяетъ, не расчетъ. Съ насъ тоже за вашего брата, бглыхъ, начальство-то — и-и-и! — какъ взыскиваетъ. Нечего больше разговаривать: ты свободенъ, а брата — подъ разстрлъ.