Сандалики
Шрифт:
Лёля молча наблюдала за его передвижениями, когда он поравнялся с ней, неожиданно для самой себя окликнула:
– Герман, постой, – дождавшись, когда он повернётся, продолжила: – Просили передать тебе.
Лёля протянула измятую записку. Остановила взгляд на воротнике рубашки Германа, с досадой ощущая, что всегдашний румянец опять заливает её щёки.
Он едва слышно хмыкнул и взял записку.
– Кто просил?
Вручая записку, Маша просила не скрывать её авторство, но Лёле тяжело было озвучить имя подруги, будто она обнаруживала свои чувства, а не чужую симпатию. Лёля замялась,
– Маша Смирнова.
Герман недоверчиво нахмурился.
– Маша? Точно Маша?
Лёля растерялась, не понимая почему он не верит и переспрашивает.
– Да.
– Ну ладно. Спасибо, почтальон.
Он вышел из класса, а Лёля рухнула на стул и нервно оправила волосы. Больше она никогда не согласится на унизительную роль курьера любовных писем!
С того дня отношение Германа к Лёле разительно поменялось. Встретив её в коридоре, он приветливо кивал и загадочно улыбался. Несколько раз останавливался, чтобы лично поздороваться и спросить, как дела. Незаметно родилось прозвище Лёшка, вросшее в Лёлю, как вторая кожа. Но, кроме Германа, её так никто не называл, оставляя право на единоличное пользование кличкой за ним.
Маша ходила как пришибленная, выглядела потерянной, как турист, посеявший карту и компас одновременно. На Германа зыркала сердито и озлобленно, с Лёлей общалась натянуто и больше не откровенничала о чувствах. Видимо, признание в любви посредством записки прошло не по плану.
Иногда в глазах Германа сквозило странное превосходство, будто он владел каким-то важным для Лёли секретом, но открывать его не планировал. Дружба с Машей ещё не рухнула, но уже дала трещину. Меду ними больше не было той доверительной откровенности, которая соединяла их ещё с детского сада. Хотя Герман не проявлял активность и не предлагал Лёле стать его девушкой, его симпатия к ней была настолько явной, что в школе начали перешёптываться о них и даже пустили пару сплетен. К счастью слухи не дошли до завуча, пока ещё бродили в ученической среде.
На одной из дискотек Герман пригласил Лёлю на медленный танец. Она смутилась и пробормотала вежливый отказ. Прежде ей не приходилось танцевать под романтичные композиции, и она боялась отоптать партнёру ноги. Герман сделал вид, что не расслышал её сбивчивых протестов, и потащил в центр зала, как на буксире. Обхватил ручищами, прижав к спине косу, так что её голова запрокинулась. Танец не получился, скорее, это было обоюдно некомфортное раскачивание. Лёля не подозревала, что она настолько неуклюже двигается, впервые ощутила себя деревянной заготовкой без единого сустава.
К облегчению Лёли мучительный танец закончился довольно быстро, и остался практически незамеченным одноклассниками. А вот Маша не упустила возможности насыпать на свою душевную рану очередную порцию соли, и прожигала неловко перетаптывающуюся пару глазами с начала и до конца песни.
С тех пор Лёля плясала только дома в одиночестве, или в своих мечтах, где у неё получались изумительные телодвижения и феерические па, а партнёр вертел ею сноровисто, словно гуттаперчевой куклой.
Припарковав машину во дворе, Лёля буквально влетела в подъезд, подгоняемая
Приняв душ, Лёля решила обойтись без вечернего подглядывания за чужими жизнями и легла в постель. Свет от фар автомобилей и уличной иллюминации бродил по потолку, вырисовывая необычные узоры, предлагал поиграть в угадывание сюжетов потолочных историй. Лёля прерывисто вздохнула. В этот раз появление слёз она заметила только когда они заскользили мокрыми дорожками, спускаясь по вискам. Оказалось, плакать лёжа на спине затруднительно: слезы попадали в уши и щекотали, вызывая смех, правда не радостный, а скорее истеричный.
Входящий вызов на телефоне Лёля увидела не сразу, мобильник стоял на беззвучном режиме. Она нахмурилась и хотела сбросить звонок: время перевалило за час ночи, но потом резко передумала и приложила трубку к уху.
– Алло.
В телефоне зашуршало, послышались звуки сигналящих машин и людской гомон. На фоне шума голос звонившего едва различался.
– Девушка, можно такси на Горького триста сорок.
– Шутите? Какое ещё такси, куда вы звоните?
– В службу такси, – уверенно заключил незнакомец, отдаляясь от источника шума, голос звучал уже чётче.
Лёля легла удобнее и устало потёрла шею.
– Вы ошиблись номером. Это не такси.
В трубке снова зашуршало, теперь в разговор вмешивался ветер.
– А может, я не ошибся, – нагло предположил невидимый собеседник. – Может, случайности не случайны?
– Молодой человек, мне некогда с вами беседовать, если вы не заметили, на часах уже далеко за полночь.
– Ну ты же не спишь. Подожди, не клади трубку, я зайду в кафе, из-за ветра говорить невозможно.
Лёля хотела возмутиться, что незнакомец так легко и без разрешения перешёл на «ты», но почему-то не сделала этого, терпеливо дожидаясь, когда разговор продолжится.
Из мобильника послышался едва различимый голос официантки, принявший заказ на капучино, спокойная фоновая музыка и наконец чёткий, немного запыхавшийся голос ночного незнакомца:
– Так почему ты не спишь?
Лёля ответила чуть погодя, вслушалась не столько в слова, сколько в сам голос. Удивительно богатый на оттенки, бархатный, глубокий и одновременно смешливый. Он мог принадлежать кому угодно, но представлялся почему-то высокий красивый блондин.
– Потому что мужики козлы, – неожиданно ответила Лёля и ойкнула, закрыв ладонью рот.
– Протестую, – искренне возмутился собеседник. – Что-то я в себе козлинности не замечал. Так ты поэтому плачешь?
– Я не плачу, – отрезала Лёля и тут же предательски громко всхлипнула.
– А гнусавишь тогда почему, насморк?
– Французские корни.
Незнакомец громко засмеялся, поблагодарил кого-то за вкусный кофе и вернулся к допросу.
– Кто же тебя так расстроил, красавица?
Лёля убрала ладонь с лица и почувствовала, что улыбается.
– С чего ты решил, что я красавица? Ты же меня не видишь? Может, я старая, кривая, беззубая, пахну лекарствами и кислой капустой.