Шаман

Сташеф Кристофер Зухер

Но, с другой стороны, Огерну до сих пор не встречались люди, поклонявшиеся творцу!

— Улаган на самом деле никакой не бог, — пояснил Дариад, и Огерн нахмурил брови… Именно так в свое время говорил Манало. Кузнец стал еще более внимательно слушать Дариада. — Мы, поклоняющиеся Творцу, знаем, что Улаган — всего лишь одно из творений Господа — творение ошибочное, дурное, но Творцу его точно так же жаль, как любое свое создание… Творец всех любит одинаково.

Огерн пристально посмотрел на Дариада.

— Не хочешь же ты сказать, что Творец любит такое жестокое и мерзкое создание, как Улаган.

— А разве родители не любят непослушного, озорного ребенка? — возразил Дариад. — А я такое видел своими глазами. Был у нас в племени

молодой человек… он вырос диким и жестоким, таким жестоким, что изнасиловал девушку, и за это наш судья приговорил его к смерти. Юношу казнили. Но его родители плакали о нем, хотя знали, как он порочен — о да, они и сами не раз страдали от его вспышек ярости, хотя смиренно переносили их. — Дариад покачал головой. — Так что я думаю, что Создатель звезд до сих пор любит Улагана, хотя, безусловно, осуждает жестокость Багряного.

— Но уж конечно, ты не станешь отрицать того, что у Улагана есть сила!

— Не стану. Есть. И у него, и у Ломаллина, и у любого улина. На самом деле было бы глупо отрицать силу, которой наделен даже другой человек. Вот только мы знаем, что все: и люди, и улины — не всемогущи. Улины — более древняя раса, более могущественная, но они не боги.

И что же мог на это ответить Огерн, когда его собственный Учитель говорил ему то же самое, слово в слово!

Возразить было нечего, но можно было повести разговор иначе.

— Но если вы, бихару, знаете, что Творец — самый могущественный бог, неужели не хочется распространить его владычество по всему свету?

Дариад улыбнулся и покачал головой.

— Он и так уже правит всем светом.

Лукойо, слушавшему этот разговор, было непонятно, как Дариад может так говорить в то время, как Улаган вел такую жестокую, непримиримую борьбу с Ломаллином, так упорно приносил страдания людям, не говоря уже о том, как он терзал оставшихся в живых улинов. Он так и сказал Дариаду, он жарко спорил с ним, он указывал на противоречия, возникающие при вере в одного-единственного бога, однако его сомнения ни в малейшей степени не поколебали юношу. На все доводы он отвечал с безмятежным спокойствием, невзирая на то, что в некоторые мгновения явно испытывал вдохновение.

Как ни странно, нерушимая вера Дариада в единого Бога не удивляла Огерна. Он понимал ход мыслей кочевников, хотя сам ничего не мог объяснить Лукойо — тот страшно возмущался и кричал, что мир, в котором существует только один Бог, это мир глупый, бессмысленный. Язык у Огерна был подвешен не так хорошо, как у Дариада, однако язык тут, похоже, был ни при чем. Так что Огерн сказал лишь единственное:

— Знаешь, а мне кажется, разница невелика, Лукойо. Больше богов или меньше — что в этом такого?

Подобно этому, Огерн не сумел бы объяснить, откуда ему известно, что Дариад, казавшийся простаком из-за своей вечной безмятежности, на самом деле человек очень важный и значительный. Может быть, такие мысли приходили к Огерну из-за того, что это связано было с простотой Дариада, его открытостью, его бесповоротной преданностью добру и справедливости, его дружелюбием, бодростью, готовностью посочувствовать. Одно Огерн знал наверняка — Дариад был из тех людей, на которых лежала печать предназначенности. Ему суждено было пасть жертвой Улагана. Между тем Дариад был довольно силен, неплохо дрался, и вскоре Огерн понял: простота Дариада не имеет ничего общего с большим умом — у юноши необыкновенно чистая, невинная душа. Насчет души кузнец не ошибался — он ошибался насчет ума. Дариад был очень умен и одарен от природы — просто ему не удавалось этого показать. Он был настолько очарователен в своей неуклюжей растерянности, что над ним почти все беззлобно подшучивали, но, несомненно, просто обожали.

Так прошло пять дней — пять радостных, спокойных дней. Путники успели отдохнуть и набраться сил. Манало уже мог бы вести их дальше, когда в лагерь бихару прибыл караван.

Глава 25

Бихару

радостно встретили караван. Усталые купцы отстегнули топоры и мечи, притороченные к седлам, и прыгнули на землю, широко улыбаясь. Они здоровались с гостеприимными хозяевами и меняли вино на воду. Через некоторое время купцы поставили свои шатры, разожгли костры и, рассевшись, приступили к торговле. Огерн поразился тому, какие великолепные товары выложили на продажу бихару: браслеты, кольца, бусы тончайшей работы, циновки и ковры чудесных рисунков и ярких цветов. Без стеснения подслушивая разговоры, Огерн узнал, что каждый из бихару — искуснейший ремесленник и создает вот такие чудеса в часы, выкраденные у времени, посвященного выживанию. Но еще больше Огерн удивился, увидев, что бихару страстно любят поторговаться и набить цену своим товарам при обмене на руды металлов, красители для тканей, драгоценные камни, вина и прочую роскошь.

И еще от зорких глаз Огерна не укрылось, что только с полдесятка из купцов действительно занимались меновой торговлей, а остальные слонялись по лагерю и как-то слишком подозрительно присматривались к бихару. Огерн тоже принялся бродить между шатров. Тревога его нарастала, а затем стала неотступной: как только он увидел, как трое из купцов, сбившись плотной кучкой, что-то бормочут друг дружке и при этом бросают нехорошие взгляды на одного бихару…

На Дариада, конечно.

Приятно сознавать, что кто-то еще заметил в твоем знакомом исключительные качества, однако Огерну вовсе не нравился интерес, проявленный купцами к юноше. Поэтому весь вечер он старался находиться поблизости от Дариада. Когда разожгли большой костер, принялись жарить мясо и передавать из рук в руки бурдюки с вином, Огерн подвел к безмятежному кочевнику Лукойо как бы для того, чтобы вместе с полуэльфом и Дариадом понаблюдать за танцами. Когда же бихару и гости — купцы, покачиваясь, начали расходиться по своим шатрам, Огерн не спускал глаз с Дариада. Юноша отправился в свой шатер, Огерн пошел следом и поэтому оказался совсем рядом, когда из-за шатра выскочили пятеро торговцев и в полном молчании напали на Дариада.

Огерн громко закричал и бросился на помощь юноше. Но Дариад вырвался, в руке его блеснул нож. Трое купцов бросились на него, двое — на Огерна. Один подпрыгнул, пытаясь ухватить кузнеца за голову и пригнуть к земле, другой, согнув колени, пошел на Огерна с ножом. Огерн вскричал и широким взмахом руки выхватил собственный клинок. Тот, который хотел пырнуть его ножом, вынужден был на миг отступить, и этого мига Огерну хватило для того, чтобы ухватить купца, пытавшегося покуситься на его голову. Огерн цепко поймал его за шею согнутой в локте рукой. Купец, правда, исхитрился врезал Огерну в глаз. На краткое мгновение Огерн ослеп, только яркие искорки вспыхнули на черном фоне, но он с силой отшвырнул обидчика от себя, и тот угодил прямо на своего товарища. Огерн отступил, принял боевую стойку, тряхнул головой. Купцы поднялись и снова двинулись к Огерну. Двигались они на сей раз более осторожно. Один шел прямо на кузнеца, а второй выжидал, думая, по всей вероятности напасть в удобный момент сзади. И все молча, тихо, беззвучно…

Они не кричали. Зато крикнул Огерн:

— Бихару! На помощь! Ваш сородич в беде!

Купец от страха забыл об осторожности, даже не стал пытаться заткнуть Огерну рот. Он прыгнул на кузнеца с ножом, но тот ухватил злодея за запястье и вывернул ему руку. У купца от боли и изумления отвисла челюсть, но рукоятка ножа Огерна помогла ему закрыть рот. Кузнец швырнул бесчувственного злодея на руки его товарища, который как раз собирался повторить подвиг друга. Нож, приготовленный для Огерна, угодил в спину первому злодею, после чего Огерн быстро расправился со вторым — треснул его по затылку рукоятью кинжала. Было у Огерна, конечно, искушение перевернуть клинок, но начинать настоящую войну с торговцами кузнец боялся. Отбросив потерявших сознание торговцев с дороги, Огерн поспешил к Дариаду.