Шедевр
Шрифт:
Я засыпала, в полусне продолжая думать о Жасмин.
Проснувшись, я по-прежнему ощущала усталость, но теперь к ней добавилось и угнетенное состояние. Ноги болели от вчерашнего бега. Я спустилась, чтобы попросить Эву сделать мне кофе. Но от его запаха мне стало только хуже. Я выпила чашку травяного чая и съела кусок черствого хлеба с клубничным вареньем, потом еще один. Почувствовав себя лучше, я села рядом с матерью на балконе и стала смотреть вниз.
— То, что они говорят, — правда? — вдруг спросила
Я взглянула поверх чашки на Эву.
— У меня не было романа с Беном, — бесцветным голосом сказала я.
— Я не это имела в виду.
Я пожала плечами. Я понимала, о чем она меня спрашивает, но не могла произнести ни слова.
Эва выглядела встревоженной.
— Что ты собираешься делать?
Я посмотрела на луг, мысленно возвращаясь на холодные тропинки темного леса. Наша с матерью эмоциональная близость закончилась в тот день, когда она посоветовала мне избавиться от ребенка. Я все еще не могла простить Эву за то, что она тогда совершенно не сумела меня понять. Конечно, это было очень давно, но я ничего не могла с собой поделать и продолжала обвинять Эву в том, что она спровоцировала мой разрыв с Жасмин. Эва так уверенно говорила, что я должна беречь свою независимость, — и я действительно крепко держалась за нее обеими руками. Эва не подозревала, что результатом ее советов станет резкое ухудшение наших с ней отношений.
— Я хотела, чтобы у тебя все было.
Она обладала удивительной способностью читать мои мысли.
— Наверное, цена оказалась слишком высокой, — сказала я.
Эва не ответила.
— Мне жаль, что твой эксперимент потерпел неудачу, — произнесла я.
На ее лице отразилось неподдельное изумление:
— Эксперимент?
— Разве мы не являемся твоим экспериментом — мы, дети твоей революции?
Она печально улыбнулась.
— Возможно, нашей ошибкой является твой эгоцентризм.
Я почувствовала спазм в горле. Эва по-прежнему считает мое воспитание коллективной задачей, делом всей общины.
— Эва, мои произведения отражают эгоцентризм общества, а не мой собственный. Неужели ты этого не понимаешь?
Она задумчиво кивнула:
— Я многое способна понять, Эстер, как, видимо, и ты. Единственный, кто остается для меня непостижимым — это моя собственная дочь.
Эва всегда любила пожаловаться.
— Почему ты выбрала именно этот момент для разговора? — спросила я.
Она пристально смотрела на меня, в ее взгляде угадывалась твердость стали.
— Потому что, Эстер, я боюсь за тебя. И хочу тебе помочь.
После этих слов я громко рассмеялась:
— Мне казалось, что я должна твердо стоять на собственных ногах.
— Это то, чему я пыталась научить тебя. Но по иронии судьбы ты все время пряталась за миллионом чужих образов и к тому же стала зависима — как в сексуальном, так и в финансовом плане — от мужчин.
Прежде чем я успела ей ответить, раздался рев мотоцикла: приехавший плотник спас нас друг от друга. По крайней
Поскольку мой мобильный здесь не работал, а в доме телефона не было, я попросила Жака отвезти меня после обеда в деревню, чтобы я могла позвонить в аэропорт и заказать билет домой. Не знаю, может быть, Жак неравнодушен к моей матери, но он отказался мне помочь, мотивировав это тем, что у него нет запасного шлема. Он пообещал привезти шлем завтра. Так что мне пришлось примириться с тем, что я пробуду здесь еще сутки. Стояла сумасшедшая жара, но мне все еще нездоровилось. Наверное, я вчера простудилась. Мне ничего не оставалось, как вернуться в постель. По крайней мере, это единственный способ избежать продолжения разговора по душам с моей матерью.
Когда я проснулась, Эвы уже не было. Не видно было и мотоцикла Жака.
— Твоя мать взяла его, чтобы съездить за покупками, — сказал он со смешком.
Почему мне не пришла в голову мысль самой поехать на нем в деревню? Я провела время за чтением газетных вырезок. Мне придется поменять отношение прессы к себе. Они не имеют права распространять клевету обо мне и моих героинях, изображая нас символами сладострастия. Мы заслуживаем большего. Необходимо найти способ объяснить смысл всего проекта журналистам, себе самой и Жасмин.
К тому времени как Эва вернулась с переполненными и грозящими лопнуть корзинами, уже стемнело. Джон по-прежнему не появлялся, и я твердо решила ни о чем не спрашивать. Мне все безразлично. Эва изображала хорошее настроение и, не обращая внимания на мой угрюмый вид, болтала с Жаком на своем безукоризненном французском о рынке, на котором она побывала, о замечательных продуктах и низких ценах. Она убеждала Жака остаться на ужин, но он извинился и, к моему сожалению, уехал, грохоча мотором, снова оставив нас с Эвой наедине.
Эва ездила в город и купила спаржи, утиных консервов, свежей земляники и крепкого красного вина местного производства. Она накрыла стол светло-голубой скатертью и зажгла свечи. Я видела, что деваться некуда, но все еще дулась. Джон, сказала она, поехал к другу в Кахор и пробудет там несколько дней, чтобы «дать нам возможность побыть вдвоем». Я поморщилась, услышав о такой перспективе. Я решила уехать следующим утром, даже если мне придется пешком идти в деревню и просить местных жителей о помощи.
В середине ужина, как и ожидалось, Эва неожиданно положила вилку и нож на тарелку. Я знала, что мы не сможем дальше есть, пока не возобновим вчерашнего разговора. Но, к моему удивлению, в ее голосе звучали виноватые нотки.
— Прости меня, Эстер, — мягко начала она, — я раньше вела себя слишком резко по отношению к тебе.
— Я не сержусь, — холодно ответила я.
— Мне просто кажется, что ты не ценишь себя достаточно высоко и не понимаешь, на что ты способна на самом деле. Твоя работа заставляет тебя размениваться по мелочам.