Совиный дом
Шрифт:
— Наконец! — сказал он. — И ты тут, благодарю!
Не в силах вымолвить ни слова, Клодина спрятала голову у него на груди. Когда они медленными шагами направились к замку, она наконец произнесла:
— Я почувствовала, что ты здесь. Когда ты приехал Лотарь?
— Четверть часа назад, дорогая.
— Куда же ты ехал? — спросила она, и по лицу ее промелькнула лукавая улыбка, удивительно красившая ее.
— К тебе, Клодина, — просто ответил он.
Она счастливо улыбнулась ему.
— Теперь ты должен знать, Лотарь, что я всегда любила тебя.
— Направил к тебе? — взволнованно повторил он. — Я полюбил тебя с того дня, как неожиданно встретил у матери-герцогини. Помнишь, ты пела «Фиалку» Моцарта?
— И потом: «Если хочешь отдать мне свое сердце!» О, помню ли я! Но, Лотарь, если ты уже тогда любил меня…
— Не спрашивай, Клодина, — остановил он ее, — тут лежат те мрачные годы, когда я страдал больше, чем могу сказать.
Она замолкла, снова посмотрела на облака и крепче прижалась к нему. Рядом с ней с другой стороны шла собака, а позади лошадь, которую Лотарь держал в поводу.
— Еще одно, — сказала она, взглянув в его взволнованное лицо. — Лотарь, если ты любил меня, то зачем делал мне больно своими колкостями, зачем унижал меня в моих собственных глазах, так что я приходила в отчаяние?
Он с улыбкой посмотрел на нее.
— Ах ты глупышка! Потому, что сердце мое терзалось ревностью и страхом, потому что я страдал от любви к тебе, предвидел, что могло и должно было случиться. Я знал свет и его испорченность, знал, что, напав на тебя, клевета и низость втопчут тебя в грязь. А ты, упрямый ребенок, делала для меня почти невозможным охранять тебя: наконец, потому, что ты не хотела меня понять… Но все это прошло. Теперь ты моя, и я могу быть твоим руководителем, слава Богу!
— Слава Богу! — как эхо, тихо повторила она.
Лошадь опустила голову и пошла одна к конюшням. Они поднялись по лестнице, и барон Герольд отворил дверь.
— Войди в свой дом, Клодина, — взволнованно сказал он. — Мы будем жить в нем, а не там, в свете, если ты согласна.
Клодина улыбнулась сквозь слезы.
— Согласна ли я? Неужели ты до сих пор не доверяешь мне? Я ничего другого не желаю в целом мире.
30
Прошло три года.
В кабинете Иоахима сидела в сумерках фрау Беата и беседовала со своим мужем.
— Где Эльза? — спросил он.
— Дорогой, ты становишься еще рассеянней. Где же ей быть, как не в Нейгаузе? Она не может жить без своей тети Клодины и упрашивала меня до тех пор, пока я не послала ее туда с Гейнеманом. Так прекрасно в нейгаузовской детской, и нет никого лучше тети Клодины!
Впрочем, она должна скоро вернуться… Читал ты сегодняшнюю газету? Нет, ну так ты много потерял: во-первых, там сообщается, что слух о браке между его высочеством и принцессой Еленой все более и более подтверждается.
Я нахожу, что это желательно, потому
— Я согласен, — сказал Иоахим, — что ужасно грустно жить без любящих женских глаз и нежной руки, — и поцеловал руку жены.
Фрау Беата рассмеялась — это был свежий серебристый смех, некогда околдовавший его. Он не понимал теперь, как мог прежде называть Беату, по-детски искреннюю и добрую, «варварской женщиной». Он однажды признался ей в этом, а она в ответ расхохоталась и сказала:
— Я чувствовала себя пригодной исключительно для хозяйства, а ты так высокомерно смотрел на меня, когда я уже любила тебя и твои стихи, и жаждала прекрасного в этой прозаической жизни. Но никто не хотел верить мне, ведь я была одержима бесом хозяйства, была очень скучна и чрезмерно строга…
Беата немного помолчала.
— Но слушай дальше, — и она продолжала свой рассказ. — Еще там написано, что Лотарь купил Альтенштейн. Глубокомысленный журналист пишет: «Вероятно, барон Герольд желает со временем передать старое родовое поместье своему второму сыну, родившемуся несколько месяцев тому назад; мы слышали, что пока там будет жить Иоахим Герольд фон Альтенштейн». Как «догадливы» эти люди! Мы ведь постараемся избежать этого? Иоахим, ты не увезешь меня из Совиного дома — я слишком счастлива здесь.
— Да, да, — поспешно сказал он, — мы останемся, Беата, для нас вполне достаточно места, а с тех пор как были сделаны перестройки, здесь так тихо и мирно… Надеюсь, что Нейгаузам не придет в голову потребовать этого от нас.
— О, конечно, нет! Они думают только о себе, — улыбнулась Беата. — Но я не в упрек им говорю это — мы ведь делаем то же. Знаешь ли ты, дорогой, что сегодня день нашей помолвки? Видишь, а ты забыл! Два года тому назад мы сидели у кроватки маленькой Эльзы и знали, что тяжело больная девочка спасена: она спала крепким сном выздоровления.
Мы шепотом говорили о смерти, о душевной жизни и бессмертии. Ты прочел мне стихи, написанные тобой на смерть жены, и жаловался, что так одинок с тех пор, как уехала Клодина, и что дитя лишено надзора…
— И тогда я спросил тебя, Беата…
— И я сказала «да».
— И тогда же выяснилось, кто тайно выкупил мою библиотеку!
— Правда? — рассмеялась Беата. — Я уже тогда чувствовала опасное сострадание к самому непрактичному, самому беспомощному человеку на свете, к мечтателю… — Она поцеловала Иоахима и взяла ключи. — Мне еще надо сегодня навестить старую Линденмейер, — объяснила она свой уход. — Она звала меня, верно, сидит и вяжет детские чулочки. У Клодины их уже целый сундук.