Шрифт:
Борис Иванович Дышленко (род. в 1941 г.) – прозаик. Публиковался в журналах и альманахах: "Грани", "Родник", "Нева", "Черновик", "Звезда". Автор двух книг прозы. Лауреат премий Андрея Белого (1980) и журнала "Звезда" за 2006 г. Живет в С.-Петербурге.
Святочный роман
Посвящается брату Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие.
Быт. 18; 26 В том году была особенно славная осень – и днями своими солнечными и ясными, и вечерами такими прозрачными, что контуры величественных зданий петербургских чертились четко, словно они были отражениями
Что уж говорить о сентябре? В сентябре было еще совершенно тепло.
В Летнем саду вдоль дорожек не закрыты были белые статуи и листья, падая, ложились на плечи.
Девушка стряхнула с плеча листок и повернулась к спутнику. Молодой человек с темной бородкой (герой, по определению) посмотрел на нее внимательными серыми глазами и улыбнулся. Приостановились и снова пошли между статуями, и ветер понес над землей желтые и красные листья.
По Седьмой линии Васильевского острова шел небольшой седеющий брюнет в костюме цвета маренго. Было чисто выбрито красивое лицо брюнета, голова же была несколько великовата. Около кинотеатра "Балтика" он встретился с крупной блондинкой.
Две соседки сидели в кухне за столом, одна напротив другой. Между ними белым экраном была повешенная на веревку простыня.
По Коломенской улице, размахивая руками и ногами и заглядывая во все подворотни, гулял высокий, с орлиным взором мужчина. Время от времени он снимал серую шляпу и нес ее за спиной. Вот он приблизился к воротам без номера, у ворот постоял, посмотрел на пожелтевшее дерево у ворот, и длинное лицо выразило удовольствие. Заглянув в подворотню, подумал и вошел. Дом был старый, и вглубь уходили темные арки с рядами рыжих мусорных баков. Но этот, с орлиным взором, в арки не пошел, а вошел в один из обшарпанных подъездов. Поднявшись по истертым ступеням на третий этаж, ни звонить, ни стучать не стал. Вместо этого вытянул из бокового кармана за длинную ручку театральный бинокль и принялся внимательно осматривать противоположные окна. Найдя то, что нужно, удовлетворенно хмыкнул и погрузился в созерцание. За этим занятием он провел около четверти часа. Внезапно он отскочил от окна. Взлетели шляпа и бинокль: высокий ринулся вниз. Вслед за ним прогремело мусорное ведро. Ветхая дверь во втором этаже приоткрылась. Седенькая голова старушонки равнодушно прошамкала:
– Чтоб вас черти сожрали, хулиганов!
И дверь тихонько прикрыла.
Дверь отворилась, и в большую синюю комнату, весь в волосах и бороде, вошел человек. Следом за ним – девушка с круглым румяным лицом. Волосатый уселся в глубокое кожаное кресло, а девушка, подойдя к письменному столу, достала из ящика пачку листов машинописного текста, вложила их в папочку и робко протянула волосатому. Он благосклонно принял.
Серая шляпа беспокойно замелькала над оживленной
Орлиным взором окинув толпу, человек в серой шляпе ринулся вперед. Смял какую-то пару, ушибся об угол чемодана, потирая коленку, очутился перед молодой женщиной лет двадцати четырех. Сделав шаг, он оказался в эффектной мушкетерской позе, откинулся, выбросил руки вперед и схватил чемоданы.
По Большому проспекту Васильевского острова, печатая шаг, прошагал маленький, рыжий, бодрый милицейский капитан. На углу Первой линии он остановился: рабочие вешали транспарант.
– Пушкин на стуле сидеть не умел, – соврал "маренго".
– Мне понравилась кинокартина, – перебила блондинка, – хорошо отражена зарубежная жизнь.
Брюнет сладострастно поежился.
– Нет, вы послушайте – умрете! – сказал он. – Пушкин на стуле сидеть не умел.
Они свернули на Большой проспект.
Дружно курили. Через открытое окно ветер занес и бросил на папку, лежащую на столе, желтый листок. Весь в волосах и бороде молодой человек, досадливо смахнул листок и раскрыл папку.
Из темной прихожей вошел, озираясь, один низкорослый, сердитый, с пегой головой. Руки он держал за спиной, и вид имел оскорбленный. Его уши, совершив некоторое движение, остановились.
– Я пришел, – сказал он вместо приветствия.
Рябая заглянула бельмом под простыню и сказала:
– Николай Николаевич опять две недели дома сидит. Уволился, что ли? Нет, я не скажу, он смирный, Николай Николаевич.
– Я тоже одна, женщина, живу, – отвечала соседка, явно невпопад. Она была на ухо туга.
Рябая обиделась и замолчала.
Дружно курили. Волосатый читал:
– Пушкин на стуле сидеть не умел.
Пегий заерзал. Человек с изящным профилем, украшенным синей бородкой, едко усмехнулся.
– Погоди, Паша, – шепнул изящный, – изобразишь все в комплекте.
Уши пегого обиженно отвернулись.
Быстро темнело. Летний сад опустел. В сумерках белели статуи.
Свеча осветила букет из осенних листьев. Человек в серой шляпе положил свою шляпу на стол и сказал:
– Pauline, nous sommes enfin tout les deux ensemble. Que je suis contente!
Молодая особа нервно ответила:
– Шура! Ты к кому обращаешься? Знаешь ведь ты, что я не говорю по-французски.
– Pauline! – горестно воскликнул тот, кого назвали Шурой. – Сколько раз, о сколько раз я просил, я на коленях умолял тебя не называть меня этой плебейской кличкой.
Сейчас же после этого человек, говорящий по-французски, подошел к старинному полубуфетцу и выдвинул полочку красного дерева, открыл дверцу и вытащил граненый штофчик с чем-то красненьким, налил рюмочку, попробовал, прищурился, облизнулся и сказал: