Шрифт:
Ирина Александровна Велембовская
Среди полей
Стояли первые дни августа. Голубой экскурсионный автобус колыхаясь плыл по пыльному большаку, разъезженному машинами и гусеничными тракторами; большак уходил в безлесную даль и, казалось, упирался в самое небо. Остановку сделали в большом селе, окруженном полями несжатого хлеба. На широкой, без единой травинки улице в пыли дремали куры.
— Гостево, что ль? — спросил водитель.
— Жигарино, — ответил подошедший колхозник. — Не иностранцев везешь?
— Нет, учителя
Среди экскурсантов был учитель ботаники Ярцев. Серьезный и не особенно разговорчивый, он всю дорогу не отрываясь смотрел сквозь черные очки на однообразный полевой пейзаж, в то время как другие кто болтал, кто дремал, кто читал книгу.
— Товарищи, а где Николай Васильевич? — хватились Ярцева, когда автобус после остановки у Жигаринской чайной покатил дальше.
— Один гражданин пешком пошел, — сообщил водитель. — Деревня у него здесь поблизости знакомая. Сказал, в Епифани догонит.
А Ярцев шел по мягкому проселку мимо полей цветущего картофеля, который издали принял за гречиху. Закат мешался с розовым цветом полей, а запах паслена и полыни, растущих по межам, — с горячим духом чернозема, который потревожили, пропахивая плугом картошку.
Ярцев был в этих местах лет тридцать с лишком тому назад: тетка Ярцевых, уроженка села Малинки, возила его с пятилетним братишкой Сашей гостить в деревню. Село тонуло тогда в море зеленой конопли, все кругом было пропитано ее душно-маслянистым запахом. Мальчишкам конопля заменяла лес: они прятались в ней, играя в войну, и выскакивали из густой зеленой засады, завидев какую-нибудь робкую девчонку, бредущую по огородной меже.
За конопляниками голубело поле цветущего льна. Потом оно желтело, покрываясь тугими коробочками-орешками, а еще позднее полосы уставлялись маленькими золотистыми снопиками.
Малинки в те годы были большим проезжим селом. На пригорке стояла церковь с тремя куполами. Ярцев помнил звон и службу; помнил, как на первый спас деревенские парни переплывали на лошадях большой грязный пруд, как на престольный праздник Петра и Павла привозили в село карусели с деревянными пятнистыми, как леопарды, конями. В толпе ребят и пестрых деревенских девок расхаживали лоточники и продавали леденцовых петухов на палочках, липкие маковники, глиняных раскрашенных кукол и коньков.
Один раз, помнил Ярцев, приехали из города «заводские»: девушки в синих юбках и красных косынках, застенчивые, коротко стриженные; парни в клетчатых рубахах с засученными рукавами. Они раздавали ребятишкам картинки, самодельные игрушки и конфеты в пестрых бумажках. Около пожарного сарая устроили концерт: пели частушки про попов и кулаков, представляли сценку, как теперь баба не боится мужика… В заключение охрипшими, но дружными голосами пели знаменитую «Дуню-комсомолочку».
Мужики посмеивались, а бабы хоть и слушали охотно, но покачивали головами и гнали своих девок прочь.
Когда семилетний Коля Ярцев пропел дома:
Вышла Дуня за ворота, А за нею солдат рота… —тетка сделала злые глаза и сердито крикнула:
— Цыц, охальник!
Но «Дуня-комсомолочка» прочно застряла в Малинках. Девки быстро переняли
Особенно памятен был Ярцеву первый приезд в Малинки. Со станции долго ехали на скрипучей телеге по открытым полям, на которых зеленела рожь. По обочинам дороги, цепляясь за колеса, качался колючий татарник, набиравший малиновые бутоны. Как только повозка въехала в село, ее окружила, несмотря на ранний час, толпа ребятишек. Они бежали за телегой, звучно шлепая по сырой траве босыми ногами.
— Попят привезли! — кричали они, не отставая от повозки.
Попятами маленьких Ярцевых прозвали потому, что тетка на этот год сняла горенку у соседа своего, сельского священника отца Андрея: собственная изба ее, зиму простоявшая заколоченной, совсем завалилась. По стенам гнездилась плесень, загнили половицы: за весну дожди и талый снег разъели крытую соломой крышу.
Коля и Саша робко вступили вслед за теткой на крыльцо поповского дома. Там за самоваром сидели матушка, пухлая, круглолицая, в белой кружевной косынке, и отец Андрей, крупный, носатый мужчина с волосами, завязанными сзади узлом, одетый в длинный грязный подрясник.
Приехавших тоже посадили за стол, на котором пыхтел двухведерный самовар. Пахло топленым молоком и ржаными пирогами, но сахару не было. Коля и Саша тихонько тянули чай с блюдечка, робко косясь на отца Андрея, а деревенские ребятишки, спрятавшись за плетнем, завистливо выглядывали из-за высоких кустов розовой мальвы.
В первый день тетка не спускала глаз с Коли и Саши, но уже на следующее утро она отправилась с матушкой полоть огород, и мальчики оказались предоставленными самим себе.
— Попята, игратца будете? — спросили их деревенские ребята.
— Будем, — робко ответили братья.
В этот же день Коля и Саша окончательно испортили свои белые полотняные матроски и светлые ботинки: у соседей за огородом рядом с хлевушкой прела огромная навозная куча, над которой роились мухи; из-под кучи стекал темно-коричневый ручеек. Здесь ребята сооружали запруду.
Тетка загудела, как паровоз, когда нашла там Колю и Сашу, мокрых, грязных и вонючих. На следующий день она уже выпустила их пастись босиком и в самых старых рубашонках. Только по праздникам тетка и попова работница Фимка, грузная шестипалая дева, мыли и скоблили Колю и Сашу, как запаршивевших поросят, облачали в матроски и водили в церковь, где отец Андрей, что-то сердито и важно бормоча, махал кадилом в самое лицо стоявшим впереди старухам.
В свои семь лет Коля Ярцев увидел тогда много удивительного: избы, топящиеся по-черному, с низкими, нависшими потолками, закопченными и страшными; земляные полы, холодящие босые пятки; некрытые дворы, где грязь доходила коровам до колена, а овцы вязли в ней; дома, где на десять — двенадцать душ не было ни одной кровати, а посуда — лишь страшный ведерный чугун, глиняная миска с отбитым краем и изгрызенные, излизанные ложки. В селе тогда почти не было домов под железной крышей. На некоторых избах солома была посвежее и поплотнее, а на большинстве — почти черная, растрепанная ветром, осевшая набок. Даже сельсовет мало чем отличался от прочих изб, только над крылечком был вывешен красный слинявший флаг.