Судьбы в капкане

Девчонка сидела на почерневшей от дождей скамье в громадном чужом дворе и тихо всхлипывала. Двор окружали пятиэтажки. Но никто в них не приметил Ляну. Она вжалась в скамью серой тенью, слившись с темнотой сумрачной ночи. Жалобный плач понемногу перешел в отчаянное рыданье, девчонку трясло то ли от холода, а может от страха.

Сколько она просидела на этой скамье, дрожа всем телом, никто не знал. А Лянке некуда было идти. Нигде ее не ждали. Да и кому нужен

человек, у которого нет ничего кроме горя сдавившего душу…

В домах гасили свет. Люди ложились спать. Завтра наступит новый день, с ним придут свои заботы. И какое кому дело до одинокого человечка, плачущего в ночи. Чтоб не слышать голоса чужой беды, люди закрывали форточки и, зевая, шли в постели.

Ляна ничего не ждала и не рассчитывала ни на кого. В этих домах она никого не знала и забрела во двор случайно. Устала. А чтобы не свалиться средь улицы, пришла во двор, решив передохнуть хотя бы на чужом пороге. К счастью ее никто не прогнал и не поругал за плач, не крикнул ей через форточку грубое слово, хотя вряд ли она услышала бы его.

— Ну чего воешь? Зашлась на ночь глядя! Иди ко мне! — послышалось из окна первого этажа.

Лянка продолжала рыдать.

— Слышь! Девка! Рули сюда! Кончай выть! — донеслось настойчивое. И плач стих. Ляна прислушалась. Она не поняла, ее гонят отсюда или ругают, и вообще, с нею ли говорят?

— Тебе говорю! Иди сюда, ко мне! Хватит реветь! — увидела в освещенном окне фигуру женщины. Та махала рукой, звала к себе.

Девчонка робко пошла на зов и, остановившись в полосе света, спросила неуверенно:

— Вы меня звали?

— Кого же еще? Покуда одна скулишь! Давай, заходи ко мне, — указала на подъезд и закрыла окно.

Девчонка робко позвонила в дверь и услышала в ответ:

— Входи! Открыто!

Лянка переступила порог, вошла, оглядевшись по сторонам. Женщина, позвавшая ее со двора, тяжело переступая, прошла на кухню, жестом позвала за собой и, оглядев девчонку, указала на стул:

— Садись, в ногах правды нет. Ты чья будешь?

— Теперь уже ничья, — полились ручьями слезы.

— Иль хахаль выкинул на ночь глядя? — спросила баба усмехаясь и добавила:

— Все они козлы! Ни один не стоит и единой слезинки бабьей! Вытри мокроту и забудь! Успокойся! Помни, мужики нам на горе рождаются. Ни один радости не подарит! Зато бед от них полные трусы! — села напротив.

— Нет у меня хахаля, — ответила Лянка глухо.

— А чего ревешь?

— Брат мой, Борька повесился! Насовсем, насмерть. Он один был. Я теперь без него сиротой осталась. Никого больше нет. А жена его меня выкинула. Мы втроем жили.

— А с чего он вздернулся?

— Запилила. Борька никак не мог работу себе найти. Она попрекала. Извела его. Каждый день доставала нас. Я уходила, чтоб не слышать ее. А брат не выдержал. Сорвался.

— Чего ж ты никуда не устроилась?

— Не брали нигде. Малолетка. Паспорта нет покуда. Только

на будущий год. Но и тогда не возьмут. Образования, специальности нет. Без них нигде не нужна. Потому и братуха никуда не устроился. Мы с ним деревенские. Там институтов нет. Надо в городе учиться. Да как? Ни своего угла, ни денег. Вот и сгубил себя Борька, насовсем про меня позабыл, — снова потекли по щекам слезы.

— А чего в деревню не вернулись, на своем хозяйстве теперь неплохо живут люди!

— Некуда нам стало вертаться, тетенька! Дом молнией спалило еще в прошлом году, одни головешки остались. Мамка с бабкой в нем сгорели. А я в саду спала, проснулась от криков. Да что могла? Пока на речку сбегала, дом уж весь огнем взялся, не подойти. Борька и вовсе на покосе ночевать остался с мужиками. В деревне пяток старух и детвора остались. Кто поможет? Так вот сделались погорельцами.

— А жена у брата из своих?

— Они учились вместе, но она сразу в город переехала. Выучилась на парикмахершу. Комнату купила. Взяла нас с жалости, а вскоре расписались. Она тоже искала Борису работу, да не получилось. Ругаться начали. Она прогоняла обоих. А нам куда деться? Рады б уйти, но нигде ненужными стали. Брат загоревал. Даже плакал. Я в няньки просилась к людям, да никто не взял. Тоже по возрасту, а, может, не поверили пришлым. Я к одной бабульке просилась в домработницы, а она сказала, что я — деревенская, и в ее доме не справлюсь. Хотя чего там у ней было кроме трех кошек и двух собак. А все ж не взяла. Я и к другим просилась, только без документов не взяли. Иные еще потому отказали, что одета плохо. А где лучше найду? Жопа не голая и ладно. Если б было что хорошее надеть, разве просилась бы в домработницы?

— А куда пошла бы? — удивилась баба.

— Нарядные девки в спросе везде. С голоду, как я, не пухнут. Деньги имеют всякий день и своих кормят. А на меня даже не смотрели, отворачивались мужики. За целый год никто не подошел. Побрезговали.

— Выходит, и на панели не повезло? Кто ж тебя надоумил туда, иль брат послал?

— Нет, сама так решила, помочь хотела, да и есть приспичило. Борька, узнай про то, отлупил бы. Только деваться стало некуда…

— Когда ж он повесился?

— Вчера похоронили, — вытерла со щек хлынувшие слезы и добавила:

— Я хотела к ней вернуться, к жене брата, а она, едва отошли от могилы, сказала, чтоб проваливала и не появлялась никогда, — всхлипнула Лянка.

— Давай, иди в ванную, приведи себя в порядок, помойся и причешись, потом подумаем, что с тобою делать…

Едва девчонка скрылась за дверью, Екатерина открыла холодильник, накрыла на стол. Заглянула в комнату сына, тот безмятежно спал, он ничего не слышал и не знал о Лянке. Да и какое дело было ему до чужих невзгод, своих бед хватало.

— Миша, проснись, поговорить надо! — потрясла за плечо. Едва сын проснулся, коротко рассказала о девчонке.