Укалегон
Шрифт:
«Но как вы узнали?» — спросила она.
Он смутился. Стыдно признаться…
«Вы, наверно, голодны?»
Женщина ушла в кухню и долго не возвращалась. В темном окне отражалась ваза с цветами.
«Останешься?»
Проснувшись утром, он обнаружил, что женщина уже ушла. Чайник был еще горячим. Вдруг стало тоскливо, пусто. И зачем он здесь?.. Быстро оделся, в последний раз обошел квартиру, безжалостно подавил соблазн взять что-нибудь… На лестничной площадке из темноты появился человек, спросил: «Попперштейн?» — и, не дожидаясь ответа, выстрелил.
«Контрольный выстрел», — подумал почтальон, последняя мысль.
52
Солнечный день на мели, мушиный зуд, ощущение полного счастья, и надо же: получаю письмо с угрозами, что удивительно — подписано. И что удивительно вдвойне — моим именем. Еще не улеглась пыль. Почтальон-скороход, похожий на птицу, высокий, тощий, маленькая плешивая головка,
Все эти дни я был в приподнятом настроении, радостно возбужден. Серия метко посланных эпистол, часть из которых легла на стол тестю, принесла мне кругленькую, ощутимую фибрами души сумму. Удивительно, как легко люди расстаются с нажитым добром! Не надо припугивать, тыкать носом, убеждать в наличии неопровержимых улик, достаточно намекнуть, что кое-что знаешь, и пожалуйста — на счету прирастают нули. Главное — действовать «на условиях анонимности заинтересованных сторон», и вскоре все улаживается к общему удовольствию. Чтобы стать имущим, следует отказаться от своего имени, взяв на прокат дюжину подметных. Уходить от преследования — не в этом ли смысл жизни, даже если преследует — искренне ваш, доброжелатель? Так рыбак расставляет удочки вдоль излучины и с ленцой обходит свои угодья: где-нибудь да клюнет.
Центробежная сила разметала мое существо серпантином. Разбредаюсь под музыку слов. На все есть ответ. Приключение, самое невзрачное, гонит меня из четырех стен. Затягивает, как мыльную пену в водосток. В темных переулках отдается эхо шагов. Облака, как сырые бревна. На двери висячий замок, замазанный той же краской, что дверь. Вхожу. Мягкие горячие губы, проникотиненная слюна. Прищур блестит слезой. Пальцы слипаются. Выдержать час, два. Потом уйти или застрелиться не отходя от кассы. Дочь в кухне учит уроки. Фартук в цветочек. Кастрюля с гороховым супом. На этом фоне я недочеловек, любитель острых ощущений и только. «Съешь хоть яблочко», — и рука протягивает темный сморщенный комок. Склочный характер. Женское надсадное одиночество. Чуть оступилась — пустыня с гадами. Я знал про нее все, но ничего определенного. Кончилась как вид, надежда стать невидимой, всепроникающей. Тень тени рознь. Двигатель внутреннего сгорания, работающий вхолостую. Не радуйтесь, вы тоже обречены, безмолвные свидетели, и вас съедят заживо. Из таких злоключений нелегко вернуться домой, на законную половину, все двоится, не умещается. Ветер уносит следы преступления. Хоть вывернись наизнанку, душа-мартышка просится в клетку. За неимением парусов, пускаюсь вплавь, своим ходом. Встретимся на том берегу, несмышленые призраки.
53
В женских письмах отсутствует собственно правописание. Я говорю о деловых письмах. Любовные писульки не в счет, там-то орфографических норм хоть отбавляй, что ни фраза, то прокрустово ложе. Но в деловой корреспонденции женщина позволяет себе расслабиться, показать себя наконец с женской, уклончивой стороны. Переставляет буквы, вместо «а» выкатывается «о», с каким-то маниакальным упрямством после «ш» следует «ы», одно «н» равно двум, я уж молчу о знаках препинания: тире и многоточия кромсают фразы так, что они умирают в корчах. Я привык. Открыв письмо женщины, начинаю читать с конца, медленно продвигаясь снизу вверх, отбрасывая все (все!) прилагательные и междометия, от существительного к существительному, выправляя по пути глаголы, обвешанные «бы», на простое будущее время (все женские письма устремлены в будущее), так что, когда добираюсь до «Дорогой», суть дела мне ясна и я готов стряпать ответ. На женские письма следует отвечать кратко, чтобы письмо дошло. По каким-то причинам длинные, обстоятельные ответы женщинам не доходят. Наверно, теряются в пути. Хотя допускаю и более веские, более пагубные
Известно, женщины любят женоненавистников. И мне в свое время, чтобы отвоевать Клару у ее прошлого, пришлось изображать из себя этакого знатока низких истин, с брезгливой улыбкой отправляющего роль кукловода. Она мне потом призналась, что купилась, когда я как-то мельком заметил, что женщина — это целиком и полностью выдумка мужчины. «Мужчины, напичканного цитатами», — продолжила она. После такого обмена любезностями наше сближение, наше «самоубийство влюбленных» стало неизбежно. «Надеюсь, что ты и впредь будешь относиться ко мне с долей сомнения», — сказала она уже после того, как мы, оставив общество, уединились. Я промолчал. Роль мужчины порой бывает стеснительна. Кто не желал, когда спаривание переходит в стадию распарывания, оказаться выше этого? Была осень, на улице темно, холодно, моросил дождь, а в комнате душно и жарко. На моих глазах Клара двоилась, притворяясь схемой оставшихся в прошлом, на вечное хранение желаний.
Вот и получается, что шантаж, вымогательство — компенсация отсутствия у меня второй жизни. Конечно, я не раз допускал отклонения, выбивался из плана, но все мои попытки так и остались «пробой пера», разрозненные фрагменты, они никогда не могли сплотиться в нечто убедительное, претендующее на отдельное, самостоятельное существование. Вот почему я с таким придыханием ухватился за идею второго дома, уступил ей без всякого приличного в подобных случаях сопротивления. Сдался без боя с улыбкой на лице. Может быть, мне удастся наконец возвести мелкие двусмысленности, плановые измены, не остающиеся тайной для Клары, в сияющий огнями дворец, расположенный за пределом восприятия. У меня есть на это силы, воля, не хватает только стечения обстоятельств, божественного участия. Разрываю письмо на мелкие клочья. Слишком многого от меня хотят. Я не склонен потакать их излишествам. Пусть только попробуют привлечь к ответственности, я покажу им, чего стою, каков я в деле. Они еще не догадываются, с кем связались. Их оружие повернется против них. И все же… Надо признать, в последнее время я расслабился, утратил бдительность, можно сказать, сам подставил себя под удар. И вот уже они прут со всех сторон, берут в кольцо, не позволяя отступить на безопасное расстояние, завалили письмами за подписью и без…
Жизнь равнозначна смерти. Но это только гипотеза, гипотеза зеркала, только желание. Есть ли у смерти будущее? Или смерть только склад прошедшего: пыль, пожелтевшие страницы, паутина теней? И как быть с телом по ту сторону похотливого времени, как быть с протяженностью души? После смерти — вопрос и только. И только? Но разве не вопросительный знак стоит в конце всякого осмысленного высказывания? Разве не вопрос — та единственная форма бытия, которой не грозит ничтожество? Тело в форме вопроса — это ли не фигура вечности? Оставим. Лучше поддаваться страху, чем рассуждать от чужого имени, отсылая последнее слово в бесконечность. Пусть уж это последнее слово будет «стол», или «очки», или «ножницы», или «чулок». Неважно, каким будет слово, главное, чтобы оно было последним и чтобы последним было слово, а не завывания ветра в трубе. Спрашивать, просить.
54
Помнится (есть и у меня приятные воспоминания), в сети мои попалась одна дамочка, школьная учительница, одинокая, не первых лет молодости: оказалось, что даже в ней, не обласканной авантюристами, живет страх разоблачения. Знаю шантажистов, которым подавай исключительно банкирш, прокурорш, директрис, депутатш, но я считаю, что, если хочешь преуспеть в нашем деле, нельзя пренебрегать и самой мелкой рыбешкой. Я забросал Валерию письмами — от тонких игривых намеков в духе итальянских виршеплетов (я увлекался тогда итальянским, читал «Инферно» со словарем) до прямых угроз a la сумрачный гений. Нет ответа! Я не знал, что и думать. Я исчерпал свои риторические приемы. Целыми днями метался полому как угорелый, огрызался, гулял по полям, ища ответ у природы. Шли дни. С утра я ждал почтальона. Ничего. Наконец решил воздействовать на нее лично — последнее средство, к которому никогда прежде не прибегал, слишком накладно «светиться», сподручнее красться в тени безликим инкогнито. Выйдя на свет, рискуешь, что перестанут воспринимать тебя всерьез. Маленькая, серенькая. Тип: что с меня возьмешь? Такие лица не запоминаются, но преследуют навязчивым упущением. Духи «Ларошфуко», купленные за полцены. Поговорили о том о сем. О погоде, о Бодлере, о кошках. Она часто отделывалась восклицательно-вопросительным «О». Я перешел к делу. Выслушала молча, опустив глаза, терзая салфетку.
«У меня нет таких денег».
«Найдите, достаньте, украдите, выиграйте в лотерею, меня это не касается. Поймите, вы передо мной в долгу за то, что я знаю о вас все».
«Все?»
«Почти все».
Вскинула глаза с интересом. Я назначил срок неделю. Во второй раз пришла с высоким мрачным субъектом. Он молча вынул из кармана пачку денег и бросил на стол. Я пересчитал: все в порядке, даже две лишние сотни. Думал, что сразу забуду ее, ан нет. Было в ней что-то. Подстерег на улице, возле ее дома. Шла торопливо, неся под мышкой портфель.