Шрифт:
1
Ночью шестого июня 1912 года в юго-восточной части Петербурга, недалеко от Московских ворот, раздался надрывный собачий вой. Собака лаяла зло, с подвыванием, мешая спать горожанам.
— Что это с Шариком, вторые сутки спать не дает…
Лай собаки был не простым, он переходил в рычание и визг. Дворник Баскин, нащупав в темноте одежду, встал, чертыхнулся и вышел на улицу. Несмотря на второй час ночи, было светло; собачья конура стояла далеко, наискосок по двору, у самого забора. Нехотя двинувшись туда, Баскин еще раз на ходу прислушался: собака просто заходилась злобным воем, слышно было позвякивание железа — животное рвало цепь.
— Черти б тебя взяли, уволят
Остановившись у конуры, Баскин посмотрел на собаку. Огромный пес бурой масти со свисающим вниз подшерстком замолчал, но, глядя в пространство, продолжал вздрагивать и тихо рычать. Дворник тронул пса за загривок, недовольно потряс:
— Очумел совсем! Что лаешь? — Всмотрелся в светлую мглу. За большим, изрытым канавами и заросшим бурьяном пустырем привычно темнел корпус электромеханического завода. — Ну что людям нервы портишь, никого ж нет? А, пес?
Глядя на хозяина, Шарик на всякий случай вильнул хвостом. Помедлив, коротко тявкнул.
— Давай, Шарик, чтоб не было этого больше! Слышишь?
Баскин оставил пса и, придерживая на ходу штаны, вернулся в свою каморку. Улегся, попытался заснуть — не получилось. Сказал, прислушиваясь к дыханию спящей рядом жены:
— Все ж зря собака лаять не будет. Пьянь всякая ходит вокруг, черти б ее драли…
2
Еще через сутки совсем на другом конце Петербурга, приближаясь среди спящих домов к Голодаю, медленно передвигалась небольшая прогулочная пролетка — ландо.
В 1912 году Голодай, северная часть Васильевского острова, представлял собой одно из самых заброшенных мест Петербурга. Отделенный от Петроградской стороны Малой Невой, а от Васильевского острова речкой Смоленкой, Голодай также был своего рода островом, почти необитаемым. Центр этого островка занимали болота, на западной части размещались керосиновые склады, на восточной, около Немецкого и Армянского кладбищ, — канатная фабрика и Чухонская слобода. Кроме слобожан, работников фабрики, здесь никто не жил, и за самой слободой убогий пейзаж нарушали лишь несколько деревянных домиков.
В два часа ночи седьмого июня 1912 года из-за белых ночей было светло как днем, поэтому можно было легко разглядеть небольшое ландо, запряженное вороной кобылой. В тишине ночной белизны ландо медленно двигалось вдоль берега Малой Невы, но Пятигорской улице. Вряд ли кто-то мог бы заметить движение экипажа — слобожане спали, гуляющие сюда не заходили, лошадь же, умело придерживаемая вожжами, шла тихим ровным шагом, не издавая ни звука. Плавное беззвучное движение лошади и седоков казалось сейчас неестественным; но если допустить, что кому-то удалось бы рассмотреть ноги кобылы, он увидел бы надетые на копыта специальные резиновые галоши, заглушающие звук.
На узких козлах, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое мужчин во фраках и котелках. Одному было около тридцати, второй, сухопарый, с подстриженной щеточкой светлых усов, державший вожжи, казался постарше. Оба сосредоточенно следили за дорогой и молчали: видно, знали друг друга хорошо и все понимали без слов.
Тот, к кому они ехали, услышал, как остановился экипаж. Этот человек сидел на завалинке у дома, называемом искони Натальинской фермой, закутавшись в брезентовый плащ. На вид ему было под пятьдесят; из-под капюшона торчала редкая бородка с проседью, изредка открывались маленькие, внимательные глаза, окруженные сетью морщин. Сейчас человек сладко подремывал, его лицо казалось безмятежным, даже когда он услышал дыхание кобылы и шорох шин на гравии. Только после того как шорох затих, явно досадуя, что дрема нарушена, человек вслушался. Убедившись, что чутье его не обмануло, нехотя встал и пошел к калитке. При виде людей во фраках в глазах сторожа на секунду мелькнула подозрительность,
— Чего надо, господа?
Старший понял палец к губам, зашипел:
— Тс-с… Не узнал? Я же тебя предупреждал…
— А-а… Да, да, признал, простите, господин хороший. — Сторож замялся, не зная, что сказать еще. — Сослепу-то не увидел. Так вы что это… С дамами?
— С дамами, с дамами. — Старший быстро сунул сторожу рубль, повернулся к лошади. — Только тише. Сядь на облучок, покажешь, как проехать.
— А где дамы-то?
— Они ждут… В другом экипаже, тут, подальше. — Человек во фраке влез на сиденье, взял вожжи, повернулся: — Ну же?
Сторож помедлил и, решившись, полез следом.
— Ладно уж. Хорошо-с. Покажу, как не показать. — Подобрав плащ, уселся.
Молодой встал с ним на подножку, достал из кармана кастет, примерился и коротким рассчитанным движением ударил сторожа по затылку. Тот дернулся, вяло осел; старший ловко подхватил его тело, не давая сползти. Поднял вожжи, и вороная так же беззвучно, как пришла, развернулась и двинулась назад по дороге, ведущей в центр голодаевских болот. Через несколько шагов старший остановил кобылу. Здесь было что-то вроде естественно возникшей среди болот лужи; зеленая ряска, образовавшаяся на краю трясины, подступала к самой дороге, изредка из жижи поднимались беспорядочно росшие пучки серого камыша. Все это сейчас пытался скрыть волглый белесый туман. Молодой сошел с подножки, достал из коляски три тяжелых оплетенных булыжника. Кивнул — и двое острожно сняли тело, поднесли к краю болота, опустили на землю. Аккуратно привязали утяжеления к ногам и шее и стянули тело в воду. Сторож уходил на дно неохотно: мешал плащ, его брезентовые края долго пузырились на поверхности, расталкивая водоросли. Наконец скрылись и они; после того как ряска над телом сомкнулась и все успокоилось, двое уселись на облучке. Старший тронул вожжи, и кобыла так же беззвучно ушла в сторону Васильевского острова, скрывшись в тумане.
3
Еще через три дня, в ночь с субботы на воскресенье, с 10 на 11 июня 1912 года, в Петербурге, на Московской заставе, вспыхнул крупный пожар. Пожар был из тех, которые входят потом в городские хроники: горел электромеханический завод фирмы «Н. Н. Глебов и К°». Пламя легко охватило все здание; там, где стояли штабеля бочек с варом, обмоточным материалом и нефтью, отдельные вспышки огня поднимались вверх до десяти метров. Огонь распространился удивительно легко; сторож, работавший здесь недавно, вторую неделю, так и не смог объяснить, откуда появились первые языки пламени. Так как завод не имел страхующих брандмауэрных отсеков, огонь уже через десять минут охватил все здание. Были вызваны пожарные; надо сказать, подъехали они довольно быстро. Команда тут же приступила к тушению, но практически ничего нельзя было сделать: сразу же после приезда пожарных рухнула крыша. Хотя в тушении участвовало около ста человек и более десяти брандспойтов, к трем часам утра от завода «Н. Н. Глебов и К°» ничего не осталось — только слабо дымились голые стояки стен.
За пожаром наблюдали почти все обитатели соседних домов. Многие из них вышли на улицу; столпились у пустыря и жильцы дома, в котором дворничал Баскин. Жильцы тревожно хмурились, наблюдая за струями брандспойтов и изредка вырывающимися вверх столбами пламени. Только сам Баскин, присев на корточки у распластанного на земле мохнатого тела, молча плакал. Шарик лежал неподвижно, казалось, он присел перед последним смертельным прыжком. Г олова пса была размозжена, но глаза все еще глядели на постепенно стихающее пламя, а угрюмо приподнявшиеся губы, обнажив бессильные теперь клыки, все еще угрожали кому-то.