Шрифт:
Александр Степанович Грин
В снегу
I
Экспедиция замерзала. Истомленные, полуживые тени людей, закутанных в меха с головы до ног, бродили вокруг саней, мягко черневших на сумеречной белизне снега. Рыжие, остроухие собаки выбивались из сил, натягивая постромки, жалобно скулили и останавливались, дрожа всем телом.
Сани так глубоко увязли, что вытащить их было делом большой трудности. Путешественники, стиснув зубы, напрягали все мускулы, но плотный сугроб, похоронивший их экипаж, упорно
– Мы в полосе сугробов, - сказал доктор, хлопая себя по ногам меховыми перчатками.
– Двинувшись дальше, мы попадем в точно такую же историю. Я советовал бы идти в обход, держась полосы льдов. Это дальше, но значительно безопаснее.
– О какой опасности говорите вы?
– спросил ученый, начальник экспедиции.
– Больше того, что мы уже перенесли - не встретить. А между тем по самому точному вычислению, нам остается двести пятьдесят миль.
– Да, - возразил доктор, в то время как все остальные подошли, прислушиваясь к разговору, - но у нас нет собак. Эти еле держатся, их нечем кормить. Они издохнут через сутки.
– Перед нами полюс. Мы сами повезем груз.
– У нас нет пищи.
– Нам осталось двести пятьдесят миль.
– У нас нет огня.
– Перед нами полюс. Мы будем согревать друг друга собственным телом.
– У нас нет дороги назад.
– Но есть дорога вперед.
– У нас нет сил!
– Но есть желание!
– Мы умрем!
– Мы достигнем! Слышите, доктор, - мы умрем только на полюсе!
– А я держусь того мнения, что незачем изнурять людей и самих себя, стремясь пробиться сквозь снежные завалы. К тому же мы прошли сегодня достаточно.
Начальник экспедиции молчал, рассматривая черное, как смола, небо и белую, туманную от падающего снега равнину материка. Тишина заброшенности и смерти властвовала кругом. Беззвучно, сонно, отвесно валился снег, покрывая людей и собак белым, неслышным гнетом. Так близко! Двести пятьдесят миль - и ни одного сухаря, ни капли спирта! Смертельная усталость знобит сердце, никому не хочется говорить.
– Остановитесь, доктор, - сказал начальник.
– Отдохнем и проведем эту ночь здесь. А завтра решим. Так? Отдохнув, вы будете рассуждать, как я.
– Нам есть нечего, - упрямо повторил доктор.
– А держась берега, мы можем встретить тюленей. Не правда ли, друзья мои?
– сказал он матросам.
Четыре мохнатые фигуры радостно закивали. Им так хотелось поесть! Тогда стали выгружать сани, и маленькая палатка приютилась около огромного снежного холма, полного людей, собак. Все лежали, тесно обнявшись друг с другом, и теплое, вонючее дыхание собачьих морд слипалось с дыханием людей, неподвижных от сна, усталости и отчаяния.
II
Ночью один матрос
– Боби!
– сказал матрос товарищу.
– Мне бы хоть рому глоток. Ты спишь, Боби?
Товарищ его не шевелился. Скрючившись неподвижной меховой массой, торчал он у ног проснувшегося матроса и мерно, часто дышал.
– Боби, - продолжал матрос, толкая спящего, - мне страшно. Мы никогда не выберемся отсюда. Мы погибли, Боби, и никогда больше не увидим солнца. Проснись, ты отдавил мне ногу.
Человек поднял голову, и матрос в белой, мертвенной мгле полярной ночи узнал начальника.
– А я думал, что Боб, - пробормотал он.
– Это вы, господин Джемс. Я вас побеспокоил, но, может быть, я сошел с ума. Мне страшно. Мы никогда не выберемся отсюда.
Мутный, горячечный взгляд Джемса был ему ответом. Начальник быстро-быстро зашептал, обращаясь к невидимому слушателю:
– Двести пятьдесят миль, господа. Я - первый! Смелее, ребята, вы покроете себя славой! Мы возвратимся по дороге, усыпанной цветами. Собаки пойдут с нами. Я куплю им золотые ошейники.
Бред овладевал им и выливался в потоке бессвязных, восхищенных слов. Матрос с тупым отчаянием в душе смотрел на пылающее лицо Джемса и вдруг заплакал.
Но вскоре им овладела злость. Все погибают: из пятидесяти осталось всего шесть.
– Околевайте, господин начальник! Вы такой же, как и все, нисколько не лучше. Мы вам поверили и нашли смерть. Что ж - и вы с нами заодно, так уж оно справедливее!
– Полюс, - сказал Джемс, метаясь в жару.
– Я вижу его, он светел, как синеватая глыба льда. Он мой.
Матрос сел на корточки, прислушиваясь к тишине. Болезненное храпение со свистом вырывалось из ртов; все спали. Только больной и испуганный продолжали свой внутренний спор. Коченея от холода, заговорил матрос:
– Вы лучше бы помолчали, вот что. Вы больны, можете умереть. Подумайте о нас. Спасите нас. Зачем нам умирать? Это нелепо. Мы хотим все домой, слышите?
– Полюс!
– бредил Джемс.
– Да, это не то, что какой-нибудь трижды открытый остров. Я вознагражу всех. Я дам по тысяче фунтов каждому. Мы придем, будьте покойны!
Тогда животная, невероятная ненависть проснулась в матросе. Он стал кричать на ухо Джемсу, и его страстные грубые слова резко падали в тишину ночи. Он кричал: