ВИНА

Феденева Рита

– Какую винУ? – удивилась Раиса Ивановна.

Эйнштейн подробно описал:

– Французский коньяк “Hennessy Beaute du Siecle”. Выпущен партией в сто бутылок. Бутылка упакована в алюминиевую шкатулку и украшена двумя бусинами из венецианского стекла.

– Издеваетесь, – вымученно улыбнулась Раиса Ивановна.

Она ещё не оттаяла, но бархатный голос уже подточил её многолетние льды.

– Я восхищаюсь вами! Вы – дама моего доверчивого сердца. Суровая завоевательница моих дум. Нам надо отпраздновать вашу победу!

– Ох! – забеспокоилась женщина. –

Можно вас пригласить по такому случаю?

– С удовольствием.

– Можно завтра? В одиннадцать утра?

– Буду. В одиннадцать. Что с собой захватить? Фрукты, шоколад, цветы?

– Ничего не нужно. Я сделаю пельмени.

На этом разговор закончился. Связь отключилась, и она застыла с нелепой улыбкой. Так и стояла, ошарашенная и счастливая, облипшая мокрым снегом и похожая на снеговика с крутыми бабьими боками и большим красным носом.

А когда, продрогшая и усталая, добралась до маршрутки, то, перед тем, как заснуть, тихо прошептала: “Спасибо Тебе, Господи, Боже мой, за то, что я в тепле, в транспорте и завтра целый день буду не одна!”.

Глава 6. Растрата нерастраченных чувств

Раиса Ивановна вышла на пенсию. Тридцать лет она возглавляла министерство. Тридцать лет была деятельна и активна. Но наступил момент, и её отправили “на заслуженный отдых”, а дело всей жизни передали молодому, хитрожопому и вредоносному Мухожуку.

Пожаловаться было некому, потому что не было ни семьи, ни друзей, ни подруг. Даже соседей не было. Она проживала на гектаре дорогой элитной земли одна в двухэтажном доме. Не боялась ни грабителей, ни насильников, ни Бога, ни чёрта! Правда, дом был под круглосуточной охраной, и два раза в неделю к ней приходила прислуга.

Остальное время она была одна.

Сидела у камина, читала книгу, пила вино и часто одурманенная спиртным, отключалась от реальности.

Погрузившись в короткий муторный сон, неожиданно просыпалась и с удивлением обнаруживала, что сидит в кресле. Огонь в камине погас, а вокруг одинокая бабья участь.

Она поднималась и брела в спальную, чтобы залечь до утра и забыться хмельным сном.

По утрам болела голова. Она пила кофе, завтракала тем, что приготовила прислуга, и опять садилась у камина. Ей не хотелось выходить в мир, где висело злое белёсое солнце, а земля была покрыта настом.

К ночи похолодало и выпал снег. Мир изменился. Стал уютным, заснеженным и доброжелательным.

Употребив немало водочки и основательно закусив телятиной, она вышла на крыльцо. Её встретила звёздная, скрипучая и необыкновенно ясная ночь.

– В лесу родилась ёлочка. В лесу она росла…

Пробороздив сугроб и остановившись у голубой ёлочки, она украсила её разноцветными шарами и сверкающими гирляндами.

– И вот она, нарядная, на праздник к нам пришла…

Вдруг она замолчала. Её плечи затряслись, челюсть отвисла, и она осела в сугроб. Завыла, как старая одинокая волчица.

– Ой, мамочка, дорогая! Никого не было у меня роднее. Никто меня не люби-и-л. Никто не жале-е-л. Никто не прощал оби-и-д. Прости ты меня, недотёпу стоеросовую!

Платок

сполз с головы. Пуховик распахнулся, и холод пробежался по застарелому телу.

– Вот замёрзну, и никому меня не будет жалко, – плаксивым голосом произнесла она и осмотрелась.

Вокруг не было никого. Только белый искрящийся снег, лунный свет с жёлтым сиянием и переливающийся перламутр на красной черепичной крыше.

Воздух был чистым, напряжённо звенящим. Во всём улавливалось приближение Рождества, обещание колокольного звона, рождественского гуся и сладких пирогов.

Ей стало легче: завтра праздник.

Да и мать её, наверное, простила. Мать всегда простит своё дитя, даже если ему под семьдесят.

Сладко зевнув, она подёрнула плечами и, запахнув пуховичок мелкими быстрыми шажками в мягких катаных валеночках просеменила домой. Спать, спать, спать! Сегодня спать, а завтра будет день, и она точно решит, что делать с таким большим количеством свободного времени.

Она достала мамину музыкальную шкатулку, завела тугую пружину и поставила на комод. Мелодия Штрауса, лёгкая и волнующая, закружилась по комнате и всколыхнула детские воспоминания, когда весь мир был большим и чудесным, а мама – молодой и счастливой.

Мама любила Раечку, а Раечка любила мамины платья. Она одевала шёлковое голубое платье в жёлтенький цветочек и залезала на стул. Возвышаясь над рождественским столом с крашенными яйцами и пышным куличом, она читала стихи Чуковского, Михалкова или Маршака. Мама сидела напротив, сложив руки на коленях, и любовалась своей Раечкой, единственной доченькой, такой умницей и красавицей. Будущим министром!

Она нырнула под одеяло и умилённо пригрелась.

Проснулась в хорошем настроении. Нарядно оделась и сходила в церковь. А когда вернулась, всё оказалось по-прежнему: в доме пусто. Она одна.

Набрав пирожков, уселась у телевизора. Употребила все десять. Потом нашла финансовый счёт детского дома в Архангельске и перечислила семизначную цифру.

– Больше не надо, – вразумительно произнесла сама себе. – Чем больше дашь, тем больше украдут.

Раиса Ивановна огляделась: у неё всего было в достатке. Она любила радоваться своему богатству. Но… не в этот раз. В груди что-то защемило, а в голову полезли нехорошие мысли: что будет с богатством, когда она умрёт? Кому достанется дом, итальянская мебель, венецианская люстра и счёт в банке? Точнее, несколько счетов в нескольких банках!

Вот если бы были наследники! Но наследников не было.

Она походила по дому, посмотрела на своё богатство, и дискомфорт усилился. Вспомнились приписанные премии, бесконечные взятки, незаконное землевладение и малодушие с подчинёнными. Но больше всего она стыдилась своей ссоры с матерью. Мать была главным её стыдом.

Она остановилась у окна. На ветке, направленной в стекло, сидел воробей и искоса на неё поглядывал: даст тётка пожрать или не даст?

Тётка не поняла. Постучала по стеклу. Воробей вспорхнул и улетел. Ветка качнулась, с неё посыпался снежок. Мелкий, искрящийся, как серебряный дождик.