Время и другой

ВРЕМЯ И ДРУГОЙ

EMMANUEL L'EVINAS

LE TEMPS ET L’AUTRE

Перевод с французского А В. Парибка

Высшая религиозно-философская школа Санкт-Петербург. 1998

ИЗДАНИЕ ОСУЩЕСТВЛЕНО В РАМКАХ ПРОГРАММЫ «ПУШКИН» ПРИ ПОДДЕРЖКЕ МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ФРАНЦИИ И ПОСОЛЬСТВА ФРАНЦИИ В РОССИИ

ПЕРЕВОД ОСУЩЕСТВЛЕН ПРИ ПОДДЕРЖКЕ КОМИТЕТА ПО КУЛЬТУРЕ И ТУРИЗМУ МЭРИИ С.-ПЕТЕРБУРГА

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО А В. ПАРИБКА И КОММЕНТАРИИ Г. И. БЕНЕВИЧА

РЕДАКТОР Б. ОСТАНИН

ВЫСШАЯ РЕЛИГИОЗНО ФИЛОСОФСКАЯ ШКОЛА

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 1999

ЦЕЛЬ И ПЛАН

ОДИНОЧЕСТВО АКТА-СУЩЕСТВОВАНИЯ

АКТ-СУЩЕСТВОВАНИЯ БЕЗ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

ГИПОСТАЗИС

ОДИНОЧЕСТВО И ГИПОСТАЗИС

ОДИНОЧЕСТВО И МАТЕРИАЛЬНОСТЬ

Цель этих лекций - показать, что время - не факт отъединенного субъекта, а сама связь субъекта с другим [1] . Утверждение это отнюдь не социологическое. Речь пойдет не о том, как мы выкраиваем и обустраиваем время, заимствуя свои представления у общества, и не о том, как общество помогает нам сформировать представления о времени, - нас будет интересовать само время, а не представления о нем. Чтобы подкрепить это утверждение, нам, с одной стороны, придется углубить понятие одиночества, а с другой - исследовать те возможности, которые время предоставляет одиночеству.

Предпринимаемый нами анализ будет онтологическим, а не антропологическим. Мы и впрямь считаем, что онтологические проблемы и структуры существуют, пусть и не в том смысле, какой придают слову «онтология» реалисты, попросту описывая данное бытие. Мы утверждаем, что бытие - не пустое понятие, и у него есть своя диалектика, при этом такие понятия, как одиночество или общность, появляются на определенной ступени; что одиночество и общность - не только психологические понятия, вроде испытываемой порой потребности в других или предполагаемых такой потребностью предзнания, предчувствия, предвосхищения другого. Одиночество мы намерены представить как онтологическую категорию и указать его место в диалектике бытия, а точнее (ведь смысл слова «диалектика» более определенный) - его место в общем устроении бытия.

Итак, мы с самого начала отвергаем хайдеггерову концепцию, отыскивающую одиночество в самой сути отношений с другими, уже предположенных заранее. Антропологически неоспоримая, онтологически эта концепция кажется нам смутной. Хотя и верно, что связь с другими положена у Хайдеггера как онтологическая структура Dasein’а, ни в драме бытия, ни в экзистенциальной аналитике она на деле никакой роли не играет. Анализ Бытия и времени нацелен либо на повседневную безличность, либо на одинокий Dasein. С другой стороны, откуда берется трагичность одиночества - от ничто ли или же от лишенности других, что подчеркивается смертью? Здесь по меньшей мере недоговорка, что и побуждает нас подняться над определениями одиночества через общность, а общности - через одиночество. И наконец, другие у Хайдеггера появляются в экзистенциальной ситуации Miteinandersein’a, то есть взаимного бытия друг с другом. Здесь связь выражена предлогом mit (с). Если так, то это рядоположенность при общем термине, вокруг него, то есть точно следуя Хайдеггеру - вокруг истины. Но тогда это не непосредственное отношение лицом к лицу. Ей каждый отдает все, кроме самого обстоятельства своего личного существования [2] . Мы, со своей стороны, намерены показать, что изначальная связь с другим не описывается предлогом mit.

Наш подход приведет к таким последствиям, принять которые, быть может, окажется нелегко. Блеска и патетики антропологического подхода здесь не будет. Зато будет что сказать об одиночестве - и не только то, что оно, якобы, - несчастье и противоположно общности, которую обычно называют счастьем. Так мы доберемся до онтологических корней одиночества и, наверное, поймем, как можно его преодолеть; а о том, как нельзя, скажем уже теперь. Не будет такого преодоления в сознавании: в сознании объект, хотите вы того или нет, усваивается субъектом, а двойственность пропадает. Не будет его и в экстазе: в экстазе субъект усваивается объектом -и вновь обретает себя в нем одном. Все подчинения такого рода приводят к тому, что другое исчезает.

Тут-то мы и столкнемся с проблемой страдания и смерти. Нельзя сказать, что это слишком увлекательные темы, позволяющие писать блестяще и модно; однако в феномене смерти одиночество оказывается на пороге тайны. Не нужно понимать эту «тайну» чисто отрицательно, то есть как нечто неведомое, положительное значение которого предстоит установить. Нам это понятие понадобится, чтобы распознать некое отношение внутри субъекта, не сводимое к простому возврату его одиночества. Окажется, что смерть - это тайна, а не непременно ничто, и перед ее лицом не происходит поглощения одного члена отношения другим. И наконец, мы покажем, как заявляющая о себе в смерти двойственность превращается в отнесенность к другому и ко времени.

Нашему подходу присуща диалектика, но не гегелевская. Мы не преодолеваем здесь противоречий и не примиряем их в стремлении остановить историю. Напротив, нашей целью является утверждение множественности, не допускающей слияния в единство: мы - как бы дерзко это ни звучало -намерены порвать с Парменидом.

что мы никогда не остаемся одни, стало уже общим местом. Мы окружены существами и вещами, связи с которыми поддерживаем. Мы - с другими: посредством зрения, соприкосновения, сопереживания, посредством совместной работы. Все эти связи переходные: я касаюсь предмета; я вижу другого. Однако я не есмь другой. Я - это я сам. Мое бытие, тот факт, что я существую, - мой акт-существования - представляет собою нечто совершенно

непереходное, безинтенциональное, безотносительное. Существа могут обменяться между собою всем, кроме своего акта-существования. В той мере, в какой я есмь, я есмь монада. Именно благодаря моему акту-существования у меня нет ни окон, ни дверей, а вовсе не потому, что я содержу в себе нечто, что не могу передать. Непередаваемое - это то, что укоренено в мое бытие, то, что принадлежит исключительно мне. Таким образом, никакое расширение моих знаний и средств самовыражения не затрагивает моей связи с актом-существования, связи прежде всего внутренней.

Может показаться, что данные о первобытном мышлении, по крайней мере, в истолковании Леви-Брюля, способны пошатнуть само основание нашего подхода - ведь у него речь идет о существовании как переходном (то есть передаваемом). Благодаря причастности субъект не просто видит другого, но и является другим, - это представление для первобытного мышления куда существеннее, чем его дологичность или мистичность. И все-таки от одиночества оно нас не спасает. Во всяком случае современное сознание так просто от своих тайн и своего одиночества не отречется. В той мере, в какой опыт причастности является подлинным, он совпадает с экстатическим слиянием - оба его участника в недостаточной степени в нем удерживаются, а потому мы, отказываясь от монадологии, приходим к монизму [4]

Акт-существования не признает никаких связей, никакой множественности; он не касается никого, кроме существующего. Одиночество - это не фактическая отделенность Робинзона, ни невыразимость содержания сознания; это нерасторжимое единство существующего и его дела существования. Добраться до акта-существования в существующем - значит заключить его в единство и обезопасить Парменида, предотвратив любые возможные попытки отцеубийства со стороны его наследников [5] . Одиночество заключено в самом факте наличия существующих. Помыслить себе ситуацию преодоленного одиночества - значит подвергнуть проверке принцип связанности существующего и его акта-существования и устремиться к некоему онтологическому событию, где существующее сочетается с актом-сушествования. Событие, в результате которого существующий сочетается со своим актом-существования, я буду называть гипостазисом [6] . Восприятие и наука непременно исходят из наличия существующих, уже наделенных своим частным актом-существования. Но действительно ли неразрывна связь между тем, что существует, и его актом-существования? Возможно ли добраться до гипостазиса?