Вызов
Шрифт:
Тиёко Такеда
Турция, трасса Е90, автобус из Кайсери в Урфу
Туристический автобус Кайсери – Урфа мчит Тиёко Такеду на юго-восток. Ехать в Ирак у нее не было ни малейшего желания; она
Но дожидаться их приходится дольше, чем она рассчитывала. Компьютерный чип, вживленный в шрам на шее Яго Тлалока, за последние 48 часов почти не подавал признаков движения. Но все-таки он продолжает двигаться, пусть и едва заметно. Значит, Яго жив. А если мертв, то его тело кто-то возит туда-сюда. Тиёко принимает решение: если они не стронутся с места еще 48 часов, она угонит машину, отправится на пропускной пункт Ибрагим-Халиль и будет подстерегать их там. А если чип останется неподвижным в течение еще 12 часов после этого, – что ж, Тиёко поедет в Ирак и найдет их.
Она смотрит в окно. За окном тянутся гряды темно-оранжевых холмов. Турция – очень красивая страна. Одновременно бесплодная и изобильная. Местные жители были к ней добры, и Тиёко приходилось отвечать тем же. И до чего же восхитительные десерты подают в Кайсери!
Тиёко закрывает глаза и думает об Ане. Он отправил ей шифрованное сообщение со ссылкой на веб-сайт. Там, белыми буквами на черном фоне, горела надпись: «Никакого осуждения». И под ним: ZIP ICE. А еще ниже – ссылка:
Тиёко кликнула на нее, скачала файл и записала его на пять флешек. Хотя бы одну из них она носит с собой постоянно. Сайт самоуничтожился, как только она скачала файл. Теперь Ань живет в ней. Теперь он – ее часть. Хорошо это или плохо, она не знает. Но это так.
Баицахан
Турция, Урфа, отель «Рахатлик Конук Эви»
Баицахан чиркает спичкой по стене и прикуривает самокрутку. Жалайр смотрит в мощный бинокль на штативе, направленный на отельчик на восточном краю Урфы. Они на крыше. Здесь разбит небольшой садик. Жимолость, розмарин, карликовая жакаранда, бесконечные вьющиеся плети зеленого винограда и ипомеи окаймляют террасу. Баицахан срывает пурпурный цветок и вертит в пальцах, пока из того не уходит всякое подобие жизни. Сплевывает на беленую крышу несколько крупинок табака и бросает цветок. Наступает на него. Давит.
– Видишь что-нибудь?
Жалайр качает головой:
– Нет.
Они в Турции уже 2,45 дня – выслеживают набатейца по чипу.
– Где его черти носят?
– Понятия не имею.
– Будь с нами Бат и Болд, – рычит Баицахан, – мы бы выследили хараппанку Нашли бы эту суку!
Жалайр качает головой:
– Мы этим не ради мести занимаемся, Баицахан. В конце концов она получит свое. Как и они все.
Байцахану это не нравится, то он знает, что старший брат прав. Жалайр смотрит в бинокль, придерживая его обеими руками:
– Погоди. Кажется… да. Это он.
Баицахан встает.
– Пошли. – Он затягивается самокруткой и наклоняется к биноклю, задерживая дым в легких. Смотрит на другую крышу в 95 метрах отсюда.
Маккавей Адлай стоит один и спиной к ним. Он оглядывается через плечо, практически прямо на бинокль, но это не внимательный испытующий взгляд – набатеец просто наслаждается закатом. Он не знает, что его ждет.
Баицахан и Жалайр
А вот Баицахан не один.
В его роду, в его Линии, всегда охотятся стаями.
Он отходит от бинокля и передает сигарету Жалайру. Вынимает из-под ног современный блочный лук, накладывает стрелу. Поднимает лук, натягивает тетиву и смотрит через прицел. На мушке – спина Маккавея. Баицахан поднимает лук чуть-чуть повыше. Шея Маккавея. Еще повыше. Голова.
– Сухбатаар стал бы ворчать, но я предпочитаю такие луки нашим традиционным, – говорит Баицахан. Жалайр молчит. Баицахан опускает лук и тетиву. – Сегодня ночью мы пойдем туда. Сегодня мы заберем его подсказку, убьем его и двинемся дальше.
Жалайр кивает, затягивается сигаретой.
– Хорошо. У меня уже руки чешутся кого-нибудь прикончить. Любая смерть лучше никакой.
С крыши смежного здания срывается стая голубей. Солнце садится, по всему древнему городу разливается крик муэдзина, созывающего правоверных на молитву.
– Да, брат. Любая смерть хороша.
Кала Мозами, Кристофер Вандеркамп
ОАЭ, Дубай, «Дубай Фестиваль-Сити», отель «Интерконтиненталь», номер 260
Кала смотрит, как этот парень спит. Они пережили все формальности и расспросы репортеров и заполнение бумаг. Калу не показывали по телевизору, ее снимков не появилось ни в Сети, ни в печати, а Кристофер мелькнул всего на долю секунды – скорее даже не он сам, а его куртка, накинутая на плечи. Их допрашивали работники авиакомпании, следователи и советники посольства. Как и положено человеку, уверенному в своей невиновности, Кала даже не пыталась объяснить, почему имя Джейн Мэтьюз отсутствовало в пассажирском манифесте. Она была на борту – и точка. Как иначе она попала бы на плот посреди океана? Американский акцент и предоставленное Кристофером алиби послужили доказательствами, что она совсем не тот человек, которого приказали арестовать агенту Сингху. Отсутствие ее имени в документах – просто ошибка, не более того. Кала Мозами предположительно погибла вместе с остальными 274 пассажирами и командой.
«Благословение небу».
Кала и Кристофер – в стеклянной башне отеля «Дубай Интерконтиненталь». За проживание платит «Катар Эйруэйз». Чтобы поддержать легенду, они делят номер на двоих. Кристофер лежит в кровати, натянув мягкую простыню до щеки, смотрит в потолок. Он изложил подробности катастрофы дюжину раз, и его история ни разу не дала осечки. Он был убедителен и знает это. Он ни разу не упомянул тех двоих. Мать и дочь. Мертвых. Убитых. Дрейфующих в глубинах океана – своего последнего пристанища.
Кала переходит из гостиной в спальню и останавливается перед огромным окном. Кристофер садится в кровати и смотрит на нее. За окном – бесконечная пустыня, вдалеке встает красная стена песчаной бури.
Кала смотрит в окно. Вспоминает старые легенды. О бурях, что бушевали еще до начала времен. О том, как Аннунаки использовали их, чтобы скрывать свои корабли и свою численность. И как эти великие бури, в свою очередь, стали подобны богам. Богам, ввергающим во тьму, ослепляющим, калечащим, жалящим без пощады.