Я — убийца
Шрифт:
— Ладно, — кивнул Баргузов. — Если что, я у себя. — Он прикрыл за собой дверь.
Максим с изумлением смотрел на Татьяну; в его глазах читался немой вопрос.
— Да, — нехотя кивнула она. — Мы знакомы. Я работаю у Константина Михайловича. Свободный рынок диктует свои законы и навязывает свои правила игры.
— Работаете? У него? Где? — срываясь на фальцет, воскликнул ошеломленный Максим.
— Домработницей, — развела руками Татьяна. — Болезнь сына — вещь дорогостоящая, а педагоги нынче не в фаворе у правительства. Моей зарплаты и на лекарства не хватило бы. Я пойду, пожалуй, —
— Да, конечно, — кивнул Максим. — Всего вам доброго, Татьяна Павловна. Что-нибудь выясню — обязательно позвоню.
— Спасибо вам, Максим, еще раз спасибо. — Она виновато улыбнулась и ушла, унося с собой ауру спокойной мудрости и долготерпения. А Максим стоял, точно истукан, стоял, тупо глядя на давно закрывшуюся дверь и чувствуя, как что-то давно забытое, доброе коснулось его крылом — и улетело. Он давно не встречал таких людей. Они были реликтами, посланцами из далекого прошлого, описанного великими романистами. Их еще удавалось встретить в советскую эпоху, редко, но удавалось.
А сейчас… Максим был уверен до сегодняшнего дня, что они вымерли, как вид, абсолютно не способный строить свою жизнь на базе товарно-денежных отношений. Они являлись выходцами из той эпохи, когда людей оценивали по силе духа, таланта, по способности сопереживать. Если, конечно, была когда-нибудь такая эпоха.
В непроглядной тьме наших «измов» они, как первые христиане, несли людям свет, не думая о том, что большинство — то самое молчаливое большинство всегда или слепо, или заражено очередной идеей очередного вождя. И ему, большинству, все равно, свет вокруг или тьма.
Глава 13
Это непонятной природы пятно на роскошном покрывале не давало ей покоя уже несколько дней. Рискнуть, что ли, и попытаться выстирать его в машинке? С другой стороны, надпись на этикетке однозначно запрещала это делать. Наверное, все-таки придется нести в химчистку. А в чем нести? Покрывало огромное, с толстым ворсом и длиннющей бахромой. «Нужен чемодан», — решила Татьяна. Во время уборки она где-то видела несколько чемоданов. Но где? Точно, наверху.
Татьяна встала на стул и открыла верхний ящик встроенного в стену шкафа. Огромный черный чемодан на колесиках отпадал — слишком уж велик. Чуть подальше, в глубине, — другой, попроще, из добротного кожзаменителя. Она с силой потянула чемодан на себя и чуть не свалилась со стула. Тяжелый, хоть и пустой на вид. Она с трудом опустила чемодан на пол и отстегнула ремешки. Замков не было, только длинная «молния», проходящая по всему периметру. Татьяна открыла чемодан. В нем лежал большой «дипломат». Старый, потрепанный. Никаких кодовых замков, никаких ключей. Она нажала на кнопку, подняла крышку — и тотчас же захлопнула ее. Несколько минут сидела не шелохнувшись, инстинктивно прижимая рукой крышку и чувствуя, как кровь стучит в висках, как все лицо заливается пунцовой краской. Потом осторожно, двумя пальцами, снова приподняла крышку и со страхом заглянула внутрь.
Такого количества денежных знаков стодолларового достоинства она не видела никогда. Сорок семь тысяч долларов, лежащие ровными стопками в сейфе Сережиного кабинета, показались ей каплей в море.
Татьяна захлопнула крышку «дипломата», закрыла
«А мое-то какое дело? — спросила она себя. — А такое! — Какая-то частица ее „я“ не хотела успокаиваться. — Здесь на двадцать Илюшиных операций! А Константин их в казино просадит!»
Она вспомнила счета из модных ресторанов, валявшиеся на столе, — счета на две, три тысячи долларов. Почему бы не попросить у него в долг? Не зверь же он, в конце концов.
Татьяна позвонила Сергею, предупредила, что задержится, и принялась гладить костюм.
Константин явился около восьми вечера. От него попахивало потом и — совсем чуть-чуть — спиртным.
— О!.. — с удивлением пробасил он. — Мажордом при исполнении! Что, Танюша, мужик выгнал? — Он неприятно хохотнул, скинул пиджак, снял галстук, расстегнул до пупа рубашку и плюхнулся в кресло. Не давая ей ответить, весело продолжал: — Не переживай! У меня оставайся, только ненадолго. Я одну и ту же женщину больше недели не терплю. Надоедает. — Он снова расхохотался.
— Юмор у вас, Константин Михайлович… — Татьяна с усилием улыбнулась, пытаясь ему подыграть. — Непривычный. Дел много, вот я и решила закончить основное как можно быстрее.
— Ну смотри, как знаешь, — Константин плотоядно ухмылялся, пожирая глазами рубенсовские формы Татьяны. — Если что — я как пионер: всегда готов!
— Вы выпили, Константин Михайлович. — Она по-прежнему старалась через силу улыбаться. — Очень жаль. Я хотела с вами серьезно поговорить.
— А разве можно серьезно говорить с одетой женщиной?.. — опять хохотнул хозяин, но, наткнувшись на ее взгляд, осекся. — Да ты извини, это я так, треплюсь просто. Что там у тебя — выкладывай!
— У меня — беда, Константин Михайлович. Не знаю, рассказывала ли вам Кира о моем сыне…
— Погоди, погоди… — Константин нахмурился. — Нет, не рассказывала.
— У моего сына тяжелая травма. Он срочно нуждается в операции, которую могут сделать только в Израиле… — Татьяна помолчала, собираясь с духом. Мерзкая ситуация. Никогда в жизни не просила в долг денег.
— И что? Визу не дают?
— Да нет, визу дают. Денег не хватает. Хочу попросить у вас в долг. — Татьяна почувствовала, как запылали щеки. Хотелось встать и убежать.
— У меня? — В голосе Константина слышалось искреннее удивление. — А почему — у меня?
— Потому что мне не у кого больше просить. Наши друзья — люди небогатые, от получки до получки с трудом дотягивают. — Татьяна пыталась сдержать слезы, но было уже поздно. Тонкая соленая струйка затекла в уголок губ, и она украдкой ее вытерла. — Вы человек известный и, наверное, богатый. Я верну все до копейки, честное слово!
— А почему ты не попросишь у Киры? Она что — бедная? Дачу продайте, квартиру. Я-то тут при чем? — Его удивление уже переросло в раздражение. — Много надо-то?