Шрифт:
ОДЕЛЬША АЛЕКСАНДРОВИЧ АГИШЕВ (родился в 1939 году) окончил Ташкентское суворовское училище, а затем — сценарный факультет ВГИКа. По литературным сценариям Одельши Агишева поставлены фильмы: «Белые, белые аисты», «Чрезвычайный комиссар», «Нежность», «Влюбленные», «Встречи и расставания», «Мой добрый человек», «Последняя встреча», «Любовь и ярость», «Какие наши годы». О. Агишев — Заслуженный деятель искусств Узбекистана, лауреат Государственной премии УзССР им. Хамзы.
Фильм по литературному сценарию О. Агишева «Юность гения» ставит режиссер Эльёр
В голубовато-розовой мгле, еще полной переливающихся звезд, звонко и торжественно прозвучал клич первого петуха, и с этим звуком зажглось, затеплилось вытянутое вверх золотое пятно. Оно росло, наливалось светом, обретая строгие, стройные очертания, и вот он уже встал в небе, как свеча, — Большой минарет. Петушиный хор перекатывался вокруг пего, нарастая, уходил вдаль, а свет, играя, выхватывал из тающей мглы другие минареты, глянцевитые купола, обрезы плоских саманных крыш, пыльную листву, углы дувалов и стен.
Петухи орали вовсю. В их оглушительном гимне едва слышно прозвучал далекий, слабый голос муэдзина. Ему откликнулся другой, третий, еще один, но все равно их было мало. Заглушили, перекричали петухи муэдзинов и торжествовали теперь совершенно одни — кажется, уже просто дурея от наступающего солнца.
Из их крика, из дробящихся световых осколков утра родился новый звук — песня. Тоже многоголосая, плавная и звенящая, она нарастала вместе с солнцем, приближалась, и вот в остатках предутренней мглы возникло яркое, слепящее видение — белая толпа девушек с цветами.
Они выступали медленно, торжественно. Длинные белые платья плыли над землей, смуглые лица очерчивались белыми косынками, и только цветы в их руках — лилии, розы, нарциссы, ирисы пестрели всеми оттенками радуги. Они пели. Древний согдийский напев летел над улицей, и они двигались в его мерном завораживающем ритме. Это был обычай — такой же старинный, как песня: Шествие невест.
Старенький настоятель соборной мечети Ходжа Мухаммад, встречавший у ворот мечети редких прихожан, заслушался девушек, растроганно помаргивая влажными добрейшими глазами.
— Что это? Куда они идут в час молитвы? — хмуро спросил подошедший сбоку Бин-Сафар, суровый старик с окладистой бородой.
— А разве вы не знаете, почтенный? — живо откликнулся мулла Мухаммад. — Сегодня же праздник! День Прекрасной Пари, покровительницы невест!
— Мы должны принести ей дары и совершить омовение! — объяснила одна из девушек.
— А она подарит каждой из нас здоровых и красивых детей, — добавила другая.
— Какая Пари, безбожницы?! — побагровел Бин-Сафар. — Вы что, забыли, что нет никаких
— Оставьте, оставьте их, уважаемый Бин-Сафар, — удержал и мягко повел его к воротам мечети мулла Мухаммад. — Они же еще дети. Пусть радуются.
— Но сейчас время намаза! — негодовал Бин-Сафар.
— Ну и что тут особенного, — благодушно улыбался мулла. — Признаться, я и сам верил в эту Пари в молодости. Сколько раз подглядывал с тала за омовением!
— И это говорит настоятель соборной мечети, — пробормотал еще один прихожанин, пожилой бородач в синей чалме. — О, великий халиф, знал бы ты об этом!
А девушки уже были на берегу Мулиана. Зазвучала другая песня, высокая, ликующая, и с этой песней невесты вступили в реку. Будто по команде полетели дождем монетки, потом, на особенно торжественной поте, разом упали в воду цветы. Желтое, быстрое течение подхватило и унесло их,
перебирая и складывая в причудливый узор. Радостный крик прошел по девичьей толпе. Невесты смеялись, брызгались, обнимали друг друга, поздравляли. Платья намокли, облепили тоненькие гибкие фигурки, слепящее солнце било в глаза, в летящие брызги, на мгновение очерчивая размытые, ускользающие линии мелких волн, быстрых рук, плеч, бедер…
Солнце уже заливало улицы, дома, изразцовые стены, базары, купола, крепостные ворота, крыши, кладбища и сады.
Так тысячу лет назад в достославном городе — благородной Бухаре начался новый день, один из дней месяца зильхидж.
Месяц зильхидж 383-го года хиджры
— Хусе-е-е-ейн!
Мальчишка лет десяти, озираясь, бежал по дорожке сада. Он искал брата.
— Ну где ты, Хусейн? Отзовись, тебя ждут!
Утренний сад, уже пронизанный солнцем, был пуст, только где-то рядом ворковали горлинки и тянуло дымком свежеиспеченного хлеба.
— А, вот ты где! А ну, вставай!
На охапке высушенной травы лежал, раскинувшись, мальчик чуть постарше. Он крепко спал. Рядом валялся толстый том в кожаном переплете с серебряными застежками, потушенный ночной светильник, старенький деревянный угломер, напоминающий примитивный секстант, раскрытая тетрадь с записями.
— Опять всю ночь считал звезды и проспал намаз! Ну отец тебе покажет! Вставай! Слышишь, Хусейн!
Десятилетний Махмуд тормошил своего старшего брата, дергал, тряс, но тот только пробормотал что-то и уткнулся лицом в траву.
— Ты так, да? Ну, погоди!
Махмуд набрал полную горсть огромных рыжих муравьев и, не раздумывая, сунул брату за шиворот. Еще мгновение Хусейн улыбался во сне, но тут же взвился, сдирая с себя халат.
Махмуд покатился со смеху.
Хусейн наконец вытащил из-под рубашки муравьев и кинулся на братишку:
— Ах ты бандит!
Они покатились по траве. Хусейн оказался сверху, оседлал Махмуда:
— Сдаешься?
— А там ведь тебя люди ждут, — хитрил Махмуд.
— Пусть ждут! Ты ясно скажи: сдаешься?