За Камнем

Тюрина Татьяна

– Ну, чего ты, милая? Обижают тебя? Ну, не реви.
– Писарь сунул ей в руки платок и в растерянности оглянулся: куда подевался Иволгин?

Сиротка прилипла к груди и продолжала обливать слезами его суконный кафтан. Стёпша стоял истуканом, не понимая, что делать.

Наконец она отстранила мокрое опухшее лицо и сказала:

– Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть.

Писарь опешил.

– Нету жены... Да как я?.. Куда увести? Разве ж я могу? Не свободен... на службе государевой...

Боярская

дочка, имя которой Стёпша никак не мог вспомнить, снова заревела. Стёпша растерянно гладил её по голове, по горестно вздрагивающим худеньким плечам.

– Ну, что, поладили? Вот и славно!
– Круглое лицо Иволгина излучало благодушие.

Вместе с ним в комнату вошёл человек в монашеском одеянии.

– А вот и поп! Он вас и повенчает. А я, - Иволгин приосанился, - буду боярышне заместо отца, в застенках убиенного.
– Петька лукаво подмигнул Акиньшину, подводя к нему девушку.

Писарь от такого нежданного поворота онемел, не нашёлся чего сказать. А девчонка перестала плакать, глянула радостно на Степана. Но, увидев оторопь на его лице, учуяла подвох, обернулась на Иволгина.

– Окромя тебя, Стёпша, у Марфиньки и нет никого, - сказал Иволгин бодро, шмыгнув вздёрнутым, коротким для мужеского лица носом.

У Степана шла кругом голова. Он так до конца и не понял толком, что произошло потом. Ряженый поп быстро отчитал какие-то слова, быстро осенил молодых крестом и так же быстро исчез. Марфинька несмело улыбалась.

Подталкивая гостя к двери и воровато оглядываясь, Петька зашептал:

– Ты, Степан Прокопьевич... вычеркни Марфушку из списков.

– Как это?

– А вот так. Вообще чтоб не упоминалась в документах рядом с именем отца-изменщика. Напиши, что было у него не шесть, а пять дочерей, которых для нужд отдельного войска оприходовали. Всему тебя учить надо, молокосос! Ну, ладно, теперь проваливай! Меня твоя молодая жена ждёт, - Поганый друг глумливо подмигнул и захлопнул за писарем дверь.

Степан повернулся, заколотил в дверь, что есть силы. Она внезапно распахнулась. Но вышел не Петька, а два дюжих молодца, которые легко скинули щуплого писаря с крыльца, гвазднули рожей в лужу.

Имя Марфиньки Акиньшин из списков вычеркнул, а саму её больше никогда не видел. Не видел и Иволгина.

Говорили, будто новгородский архиепископ Пимен и бояре желают Новгород и Псков отдать польскому королю Сигизмунду, а царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича злым измышлением извести. Это ж сколько крамолы угнездилось в русской земле! Работы у писаря прибавилось. Знай, успевай точить перья!

Перебравшись через реку, беглец упал в траву. После ледяной воды бросило в жар. Надо остановиться передохнуть, обдуматься. Стёпша снял и отжал кафтан, рубашку, штаны, вылил из сапог воду. В голове роились невесёлые мысли.

Уж не Иволгин ли донёс? Только в чём Степанова-то вина? В чём измена? В том, что вымарал имя несчастной из списков? Так по наущению того же Иволгина. Стёпша ведь думал, что царский опричник спасти хотел безвинную от сотоварищей. И это у Иволгина получилось -

рукою писаря вычеркнул, укрыл её от сластолюбцев царских. Но, как оказалось, сделал это вовсе не из жалости к сироте. Сам, курощуп, решил пользоваться боярышней - втихаря от царя и Малюты.

Подул ветер, знобко пробежал между лопаток, закружил смерчем белые лепестки, бросил в лицо обрывки черёмухового цвета. Назад хода нет. Убьют без суда. Не такую мелюзгу, как он, скручивали, за меньшие проделки наказывали. Надо бежать! Переждать, пересидеть у брата. А после... Что будет после, Акиньшин не знал.

Тайные пути Промысла человеку не ведомы.

Брат, к которому добрался грязный беглец в оборванных одеждах, в дом не пустил. Тайком от жены и ребятишек втолкнул Стёпшу в сараюшку. Принёс хлеба да кринку молока. Подождал, пока поест младший, выслушал всю историю и сказал, задумчиво оглаживая усы:

– Вот что, Стёпша. В своих бедах ты сам виноват. Трусоват, паря. Там смолчал, тут оробел, девуня... Вот и не знаешь, куда теперь себя девать. Родителей бросил... Как там матушка?

– Всё так же, с постели не встаёт, лежит в горнице, - ответил Степан и покраснел от стыда: позабыл попрощаться с матерью, так торопился шкуру свою спасать.
– Отец сказал, беги, Микола псов задержит, - добавил он себе в оправданье.

Афанасий протянул узелок с одеждой, дал немного денег и сказал:

– Ты удираешь от страха, а он за тобой по пятам, как та собачонка, которая мчится за тем, кто от неё убегает. Попробуй пойти на неё прямо, может, отступит?
– И добавил виновато: - Уходи сейчас. Невместно мне тебя укрывать: детишки мала-мала меньше. Сам свой живот устраивай. Не век же петлять-прятаться. Иди на Волгу, к казакам!.. Не взыщи, брат!

***

По Серебрянке дошли на стругах до перевалов. Густой лес по берегам кончился. Земля вздыбилась так, что макушками гор облака цепляла. Поперёк пути лёг Камень. Катки применять несподручно: круто больно. Тянули лямками, поднимали на спину груз: пропитание, оружие, - инда лопались жилы.

Горел костёр, потрескивали дрова. Взлетали в небо искры, освещая лица. Казаки сидели вкруг, пригорюнившись. До зимы ещё долго, а тут снега полно. Что-то ждёт их в неведомой стороне? А ну, как круглый год там зима? И вообще боязно. Доведётся ли вернуться домой с добычей богатой, али придётся сложить головы на чужбине?

– Эх, домой бы теперь!

– Забыл? Тебя, паря, там дыба за воровство и непокорство ждёт!

– Верный карачун!

– А мёртвому и зипуны не нужны...

– А ну, братцы, кончай нюни раскидывать! Там, впереди, ждёт всех богачество! Животины в лесу не меряно. Лисы с волками под ручку хороводятся, белки на каждом дереве по пяти штук сидят, да по три соболя: шкуры свои аки купцы расхваливают. Бери, не хочу!
– пытался шутить атаман, чтобы поддержать дух путников.

– За Камнем, говорят, земля есть - Лукоморье. Людишки там другие: лицом чёрные, а сами все в жемчугах, изумрудах-яхонтах ходят.
– Степан неожиданно для себя вспомнил слышанную от бабки сказку.