Шрифт:
Михаил Садовский
Зига
На самом-то деле Дзига, но «д» так уютно притулилось к «з», так слилось с ним, что получалось Зига — и произносить легче, и вроде бы понятнее, хотя что тут понятного… но все друзья звали его Зига, а между собой, за глаза, он был Зига и для тех, кто помоложе или вовсе с ним не знаком. Так часто случается: Мурадели все звали Вано или Ваня, Афанасьева — Лёня, Щедрина — Родик… это в России выражение крайней близости дружеской ли, душевной ли…
Я тоже звал его Зига, но только за глаза, а в общении — Сигизмунд Абрамович, Сигизмунд Абрамович Кац. Некоторые мои однолетки, то есть вдвое, по крайней мере, моложе Каца, обращались к нему на «ты» и «Зига»,
Трудно припомнить, когда мы познакомились с ним лично, потому что, как я выяснил потом, песни, которые любил петь с детства, именно им написаны, а вот, как я его увидел и когда… не припомнить, но точно: совсем молодым, потому что…
В ранние шестидесятые, когда я начал получать первые копейки за литературный труд, но ещё держался за инженерный стул, чтобы прокормиться, гонорары выдавали просто: приходил автор в бухгалтерию в назначенный день и расписывался в ведомости, как за обычную зарплату, и дней таких в месяце тоже было два, как на любом производстве. В эти два дня выстраивались длинные очереди к заветному окошечку, но никто не сетовал, потому что тут можно было повидаться с друзьями, познакомиться с новыми интересными людьми, а то и затеять какое-нибудь интересное творческое дело, которое начиналось тут же в буфете за рюмкой… тогда ещё было очень далеко до горбачёвской алкогольной придури… И вот, в одной из очередей, я вдруг буквально за спиной слышу быстрый, чуть с придыханием, знакомый говорок — конечно, это Зига! Несомненно. Я радостно оборачиваюсь, мне приятно, я горд — рядом с самим знаменитым Зигой в очереди за гонораром! И говорю: «Здравствуйте, Сигизмунд Абрамович! Что, песня пошла?» Зига действительно стоит прямо за мной, как я его не заметил?! Он берёт меня под руку, притягивает к себе и сообщает полушепотом, как самую важную тайну: «Миша! Песня пошла, когда бухгалтер поставит галочку и скажет: „Поставьте сумму прописью и распишитесь!“ Понял!?»
Ну, кто может ещё так сказать? Чьи афоризмы и изречения не менее знамениты, чем его песни?! Конечно, это Зига!
Какие песни? Вопрос резонный. Они, песни Каца, почему-то очень быстро, я бы сказал, буквально сразу же, как начинали звучать, — теряли автора. Поразительное постоянство повального большинства его опусов…
Ну, кто это в огромной стране не повторял вслед за сипловатым голосом любимца народа Михаила Жарова:
Еду, еду, еду я по свету У прохожих на виду, Коль я на машине не доеду, Значит, я пешком дойду!Или мы забыли?
Здравствуй столица, Здравствуй Москва, Здравствуй, московское небо! Каждому дороги эти слова, Как далеко бы он не был! Здравствуй, моя столица, Здравствуй, Москва!Это всё из того же фильма «Машина 22–12»
Он стоит, модно одетый, на знаменитом «пятачке» у дверей дома композиторов, где перекрещиваются многие пути — музыкальные, литературные, человеческие… о встречах на этом крошечном пространстве у афиш или за ними, на вытоптанном типичном московском скверике, загаженном собаками до… не стоит об этом… Лучше о том, что смело можно браться за перо и увековечивать — увековечивать именно те слова и мысли, что возникли здесь, где прошли буквально все музыканты от гениального Шостаковича, который жил в этом доме, Дунаевского, Хачатуряна, Хренникова… до самых
Давайте перечислим песни Сигизмунда Каца — несколько хотя бы, без которых невозможно представить те годы, без них мозаика жизни того времени будет выглядеть щербато и требовать немедленного восстановления — восстановления не только картины — справедливости… Итак!
«Сядь со мною рядом» Сядь со мною рядом, Рассказать мне надо…Вряд ли много людей вспомнят, что это песня из кинофильма «Боксёры», начатого в 1940 на Одесской студии и вышедшего на экраны в первые месяцы войны…
А «Два Максима»…
Не припоминаете? Разве? Но и сегодня повторяется через столько поколений:
Так, так, так, — говорит пулемётчик, Так, так, так, — говорит пулемёт…А старшее поколение ещё помнит голос Бориса Крючкова, «главного» Максима… это он впервые исполнил песню…
«Шумел сурово брянский лес» … Это песня из самых трудных месяцев войны 1942 года…
А вот уж поистине народная «Сирень цветёт», в которой Зиге принадлежит не только музыка, но и всем известный, народный в буквальном смысле, рефрен…
Сирень цветёт, Не плачь, придёт… (…война пройдёт,) Твой милый, подружка, вернётся…Это тоже из военных лет. Песня родилась в 1944 году, и буквально не было окна, из которого не слышался бы сладенький тенорок Владимира Нечаева, повторявший эти слова. А один солдат в письме спрашивал композитора: откуда, мол, поэт знал, что война в мае кончится, ведь сирень в мае цветёт, а он так угадал… Это не поэт угадал — сам композитор, не хватило ему стихов Алексея Суркова, и он написал для «рыбы» эти строки… а они остались, как примета времени. Впрочем, это счастливая судьба многих его творений… Вспомните!
«По московскому времени», «У нас в общежитии свадьба», «Дай руку, товарищ далёкий», «Если хочешь ты найти друзей…»
Может быть, совсем молодым людям эти песни не бередят душу, не возникают вслед за названием мелодии и строчки… а более взрослые и пожилые, знающие их, наверняка не связывали с именами композитора, тем более авторами стихов…
Я не берусь объяснить этого феномена, но так оно случилось. Зига, по-моему, относился к этому спокойно… шли его оперетты, звучали необычайно широко его песни, сам он пользовался, я бы сказал, заинтересованным вниманием коллег — с ним рядом всегда было легко и даже весело… его остроумные реплики свободно соперничали с остроумием его знаменитых по этой части друзей Михаила Светлова и Юрия Олеши…
Директором Всесоюзного издательства «Музыка» в то время был Абрам Гольцман. Издательство находилось, как бы по наследству, в бывшем знаменитом нотном издательстве Юргенсона на Неглинной улице в самом центре Москвы… Сигизмунда Каца пригласили поработать для детей, написать для них песни, и он не отказался, хотя был занят, но… гонорар, мягко говоря, разочаровал его… Он решил поговорить с директором на эту тему. Пришёл, но кабинет был пуст, и секретарша куда-то отлучилась… тогда Сигизмунд Абрамович взял листок бумаги (говорят, даже нотной), написал и оставил на директорском столе: