Шрифт:
Танит Ли — один из наиболее известных и плодовитых писателей, сочиняющих фэнтези. На ее счету — более сотни книг. Среди множества прочих — «Восставшая из пепла» («The Birthgrave»), «Drinking Sapphire Wine», «Don't Bite the Sun», «Владыка ночи» («Night's Master»), «Повелитель гроз» («The Storm Lord»), «Song in Shadow», «Volkhavaar», «Анакир» («Anackire»), «Чары тьмы» («Night's Sorceries»), «The Black Unicorn», «Days of Grass», «The Blood of Roses», «Vivia», «Reigning Cats and Dogs», «When the Lights Go Out», «Пиратика» («Piratica»), имеющая два
Писательница живет вместе с мужем на юге Англии.
В предлагаемом вам рассказе она уводит нас в самое сердце морозной, беспощадной и вдобавок бесконечной зимы, рассказывая мрачноватую историю одержимости, которая будет длиться до последнего удара сердца, а возможно, и дольше…
Часть первая
Кулвок явственно слышал биение сердца, еще пока они бежали к деревне. Чем ближе они подбирались, тем громче оно стучало. На самом деле он слышал его еще с прошлого заката, но теперь от него все внутри сотрясалось, как будто в недрах его собственного тела бил барабан. Для шамана вроде его, значение происходившего было чудовищно. А будь Кулвок новичком, он и вовсе удирал бы сейчас в противоположном направлении. Да только новичком он, к сожалению, больше не являлся. А значит, и выбора у него не было. Только вперед!
Вот они выбрались на длинный заснеженный гребень высотой футов пятьдесят или шестьдесят. Здесь вождь Ненкру велел своим людям остановиться.
Полуденное солнце висело низко, как и полагалось в это время года. Долина внизу раскинулась голубым фартуком льда, где особо не на чем было задержаться глазу. И как они и предвидели — больше никаких признаков деревни.
Так всегда обычно и происходило, когда они следовали за Улкиокетом.
Опасность неминуемой гибели наверняка уже миновала. Но повышенная осторожность еще какое-то время вовсе не помешает.
Ненкру тронул Кулвока за плечо.
— Ты его еще слышишь?
— Он стал громче…
— Что же это может быть? — задумался Ненкру.
— Это то, о чем я тебе говорил, — раздраженно отозвался Кулвок.
— Сердце? Но какое? Только наши сердца способны звучать. Или… это его сердце?
— Нет. Это не его сердце. Я ни разу не слышал, чтобы сердце Улкиокета стучало. Может, оно на самом деле и не стучит. Может, у него и сердца-то нету…
Мужчины опустились на корточки, приготовившись к ожиданию. Они не могли устроить костер. Неразумно разводить огонь в такой близости от Улкиокета.
Посмотрев за край гребня, Кулвок кое-что все-таки разглядел, но в том, чтобы обнаружить какие-то знаки в более гибких участках льда, не было ничего необычного. Жуткая красота увиденного вызвала у него отвращение. Это происходило всякий раз, когда он их замечал. В отличие от остальных членов ватаги он не испытывал к этим знакам
Жить — этим…
— Смотрите, смотрите! — выдохнув струйку серебристого пара, прошептал Эрук.
Можно подумать, раньше они ничего подобного не видали. Другое дело — очень немногие, увидев раз, доживали до следующей возможности.
За много миль от их гребня, там, где прочь от долины тянулись покрытые белым снегом холмы, что-то заклубилось, задвигалось, засверкало. Как волна незамерзшего моря, светящаяся, непостижимая…
Если только заранее не знать, что это такое.
— Улкиокет, — хором выдохнули мужчины.
Зима, подумал Кулвок. Они называют его «зима».
И сразу после этого: а что я сержусь? Ничто ведь не изменилось. Для нас это теперь и есть его имя.
Но, несмотря на то что Улкиокет удалился, сердце все продолжало гулко стучать. Когда же за пеленой снегов угасло последнее вихрящееся мерцание, он поднялся на ноги и побежал вперед. К истребленной деревне.
Ватага Ненкру — они были падальщиками.
Подобных им многие племена называли одинаково: «кимолаки». Это значило «люди-лисы». Белая лиса воровата и трусовата. Она подкрадывалась в надежде найти пропитание там, где пировали более могущественные звери.
Так поступало и их племя.
Как же они дошли до такой жизни?
Кулвок предпочитал не вспоминать. Самым обычным образом дошли, что тут еще скажешь. Довели нищета, голод и смерти. И эта зима. Бесконечная зима, древнее проклятие Севера. На зиму можно было свалить все, что угодно. Она прогоняла короткое лето, длившееся всего-то три месяца, дочерна обжигала последние плоды на кустах, превращала море в мрамор и приковывала солнце к самому горизонту, так что оно поднималось всего на одну восьмую пути до зенита огромного, морозно-синего неба.
В самом начале они просто пытались избежать смерти. Большинство людей инстинктивно поступили бы так же, не говоря уже о животных — тюленях и рыбах, волках и огромных медведях.
Но в какой-то момент, вместо того чтобы прятаться или убегать от смерти, от Улкиокета, они поняли свою выгоду.
С того вечера, когда им это открылось, кимолаки Ненкру редко голодали и еще реже скитались без убежища и огня. У них было даже оружие и одежда и — с ума сойти! — украшения. Все разломанное и небрежно разбросанное Улкиокетом становилось для них желанной добычей.
Так что теперь они молились Улкиокету и ставили ему маленькие алтари. Кулвок полагал, что другие падальщики поступали так же. Поклонялись нечистому, отвратительному, кошмарному существу…
Кулвок нимало не сомневался, что истинные боги и духи Севера давно уже прокляли их ватагу и предначертали им жуткие страдания после смерти. А самая страшная казнь, без сомнения, ожидала Кулвока, ведь он был волшебником и обязан был понимать, что к чему.
Но пока еще он не умер, не пал, убитый зимой, или Улкиокетом, чудовищем, которое называют «зима», или просто другим человеком, — Кулвок о своем наказании мог только догадываться.