Шрифт:
Коммерческое предприятие «Золотое Дло», Давид Пандир основал, когда был ещё достаточно молодым человеком, в самом начале двадцатого века. Он обладал цепкой памятью, богатым, ярким воображением, чрезвычайно высокой работоспособностью и удивительным даром подмечать и понимать прекрасное. Мечта о славе и признании таланта, подстёгивала его к полной самоотдаче. Поиск новых форм и нетрадиционных решений, создание собственного, узнаваемого стиля, возбуждал творческие фантазии. Много времени уходило на утончённые детали украшений, которым ювелир придавал особое значения, доводя их до совершенства. Он сутками пропадал в мастерской примыкавшей к маленькому магазину, много и напряжённо работал, молодую жену и новорожденного сына видел только по субботам и праздникам. Необыкновенной красоты изделия, выполненные молодым мастером в духе слияния восточной изысканности и европейского шарма, не могли остаться
Повышенный интерес к изделиям Пандира в Российской Империи и за границей, привёл к тому, что предприятие пришлось расширять, магазин «Золотое Дло» появился в Санкт Петербурге на Большой Морской и в Одесском «Пассаже» братьев Менделевичей, на углу Дерибасовской и Преображенской. Коммерческие заказы поступали из престижных европейских и американских домов, в мастерской к тому времени, работали семь ювелиров и четыре ученика, самым младшим и способным был сын Давида, Михаил.
Но в жизнь вмешалась Революция, к власти пришли большевики. Людям больше не нужны были украшения, в моду быстро вошли морские бушлаты, перетянутые накрест пулемётными лентами и кумачовые лозунги, призывающие грабить награбленное и экспроприировать экспроприаторов. Магазины Давида Пандира были разбиты и разграблены, работу предприятия свернули. Друзья предлагали ювелиру переехать в Америку, но он не мог оставить больных престарелых родителей, а длительный океанский вояж, они могли не перенесли. Революционные преобразования они, кстати тоже не перенесли, умерли один за другим, как только двери местной синагоги, заколотили деревянными щитами, а раввина Зимберга расстреляли пьяные красногвардейцы, когда тот пытался вынести из здания, завёрнутую в таллес Тору. Священные свитки потом спас его сын, а вот книги спасти не удалось, солдаты свалили их в кучу, облили керосином и подожгли. В тот же день сожгли все книги и рукописи из читальни костёла. А когда стемнело, под дружный хохот невесть откуда взявшихся революционных матросов, на Ратушной площади, освещаемой отблесками гигантского костра, бывший рабочий кирпичного завода, а ныне председатель партийной ячейки Роман Пацюк, окончательно и бесповоротно отменил царя и Бога. Тут же вербовали записываться в большевики, веру предлагали заменить на пролетарскую совесть и классовое сознание.
Первые годы Советской Власти, страна ничего, кроме декретов, лозунгов и транспарантов, не производила. Национализированное народное хозяйство и промышленность, медленно приходили в упадок. Отобранные у капиталистов заводы и фабрики стояли, полученная крестьянами земля не плодоносила. Пытаясь спасти положение, власти сменили политику военного коммунизма, НЭПом! Частные предприниматели бросились в наркомат внутренней торговли, регистрировать потребительские и промысловые товарищества. Вскоре в стране появились коммерческие рестораны и торговые кооперативы. Артель «Золотое Дло. Давид Пандир и сын», появилась сразу после денежной реформы. Трудились в артели всего два человека — Давид и его уже взрослый сын Михаил. Кроме того, докучая вопросами, под ногами крутился внук ювелира, пытливый и сообразительный Захарка. Пять лет, пока большевики не свернули экономические реформы, артельщиков никто, кроме редких гастролёров-налётчиков, не тревожил К слову, в свете реформ, синагогу опять открыли, хотя и заштукатурили Звезду Давида, красовавшуюся над входной дверью. В 30х годах, неожиданно вспомнив о «революционной бдительности», гайки поджали, кооператоров стали клеймить в прессе и по радио, постепенно сворачивались временные свободы. Нескольких успешных коммерсантов посадили, дюжину лишили гражданства и выслали за границу. Но на «Золотое Дло» смотрели сквозь пальцы и артель продолжала работать.
С раннего детства, Захар постигал азы семейного дела. Артельщики в основном изготавливали на заказ золотые обручальные кольца, реставрировали украшения — серьги, цепочки с кулонами
— У швейцарцев есть один страх, — терпеливо поучал его отец, — они боятся влаги, поэтому…
Отец мастерил специальные прокладки из прорезиненных ниток и взамен износившихся, аккуратно вставлял их в паз между корпусом и крышкой. Он был настоящим знатоком наручных часов и мастером своего дела. Однажды, Захар был свидетелем разговора, между отцом и заместителя начальника местной милиции Василием Цыбуленко, который уже не в первый раз, приносил в ремонт свои наградные, карманные часы:
— Послушайте, Буцыленко, умолял его отец, открывая воронённую «луковицу», ради Бога, перестаньте заводить их до упора!
На внутренней, защитной крышке механизма, была пробита марка часов «Павелъ Буре, Поставщикъ Высочайшаго Двора».
— Во-первых Цыбуленко, а во-вторых, — милиционер набрал полные лёгкие воздуха, его глаза округлились и стали похожи на два циферблата, усы напряглись и замерли как стрелки, на без десяти два, — во-вторых Бог, есть пережиток, и я не дозволю…
— Не надо шуметь, уважаемый… Ведь я вам уже рекомендовал заводить часы не больше пятнадцати оборотов, — мягко продолжал отец, не обращая внимание на реплику, — поймите, что при достижении усилия больше полного завода пружины, фрикцион начинает проскальзывать по внутренней стенке барабана. Теперь посмотрите вот здесь, у вас же сплошной износ пружины. А вы крутите заводную головку, будто это уши уличных босяков…
Мастер с укором посмотрел на чекиста, тот виновато опустил глаза и усы, затем тихим голосом спросил:
— Возьмётесь, Мыхайло Давыдович? Меня же ими сам Котовский наградил! Григорий Иванович, рассказывали, что котлы у буржуя царских кровей, ещё в Крыму экспроприировали…
На тяжёлой крышке карманных часов, Захар успел прочитать глубокую гравировку: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией. Красный командир Г.И.Котовский! 1924 г.»
— Всем по «маузеру», а мне вот котлы… — разочарованно добавил товарищ Цыбуленко.
Когда попадался сложный ремонт, к нему подключался дедушка Давид. Он ворчал, жаловался на зрение и радикулит, потом завязывал на затылке в узел длинные, светлые, едва тронутые сединой волосы и в конце концов приспосабливался у стола. Затем он приставлял часы задней крышкой к уху и долго слушал, после чего внимательно изучал механизм в увеличительный глазок, иногда что-то записывал или чертил какие-то схемки. Дед брюзжал, что лишние детали снижают надёжность, затем всегда советовался с сыном и через день-два часы уже весело тикали на полке, в ожидании своего хозяина. А дедушка прислушиваясь к равномерному ходу механизма, едва заметно кивая головой в такт хода стрелок и пряча улыбку в бороду, говорил:
— Если один умный человек, что то сконструировал, другой умный человек, всегда сможет это переконструировать!
Бывало дед, на индивидуальный заказ или для близких друзей, делал редкой красоты браслеты и ожерелья. Своеобразной чеканки и полировки золото, блестело будто было усыпано сотнями крошечных алмазных осколков. В частности он собенно гордился парой обручальных колец, которые изготовил для глазного хирурга профессора Кальфы и его невесты, приехавших к деду в артель из самой Одессы. Они сняли два люкса в гостинице «Рояль» и жили там неделю, пока ювелир не закончил работу. В пятницу вечером, чтобы поглазеть на знаменитого хирурга и его красавицу невесту, у синагоги собрался весь город. Получив кольца, Кальфа с невестой счастливо отбыли обратно в Одессу, а извозчики ещё долго болтали, что профессор отвалил Давиду за кольца, пять с половиной косарей.
Одним из любимых занятия Захара, было листать старый дедушкин альбом. Мальчик выл очарован рисунками, каждая следующая страница открывала для него новый мир. Здесь были затейливые узоры и причудливые надписи странными буквами, фрагменты домов и эскизы целых зданий, экзотические фрукты и необыкновенная одежда, старинное оружие и диковинная посуда. Отдельная часть альбома выла посвящена хитроумным формулам и записям. Иногда дед садился рядом с внуком, тогда каждый рисунок или иллюстрация превращались в захватывающую историю.