...А до смерти целая жизнь
Шрифт:
И до того полюбилась тебе эта «философия под кота», что закончил письмо просьбой:
«Папа, сагитируй этого кота-мыслителя, если у него будет желание, а у тебя — свободное время, пусть он тебе продиктует «на машинку» еще что-нибудь лирическое».
Но продолжим твое письмо к Татьянке.
«…Ты пишешь, что тебе не хватает иногда моей бесшабашности? Да, я умею, хоть и не всегда, улыбаться, когда мне грустно. Но не всегда это легко дается. Помнишь слова Есенина:
В грозы, в бури,В житейскую стынь,В дни тяжелых утратИ когда тебе грустно,Казаться улыбчивымИ простым —Самое высшее в мире искусство.Я этим искусством не обладаю, вернее, обладаю не в такой степени, в какой хотелось бы. Ведь чем бесшабашнее на вид человек, тем легче с ним окружающим, правда? А помнишь, как ты одергивала меня, когда я уезжал: «Не смеши, Сашка!» Да если б я не смешил, нам в тысячу раз тяжелее были бы эти последние минуты. Думаешь, мне легко было, когда я отговаривался на все шутками?..»
Отговаривался на все шутками… Сколько ты умеешь прятать за нею, за шуткой! Сам вроде бы умею шутить, а тебе завидую. До того светло, до того ясно в письмах твоих, до того залиты они любовью и верой… И сверкают, будто луг, ополоснутый грибным дождичком, опоясанный радугой, забрызганный отчаянным солнцем.
Как непроницаем, оказывается, и до чего глубок человек — даже в письме любимой непроницаем, где самая святая, на пределе искренности правда. Значит, есть на душе такое, чего и любимой не скажешь. Ты солдат, а солдату доверено так много: покой Родины, в безбрежности которой величайшее — покой матерей и невест, чей каждый день, каждый миг жизни натуго перетянут негасимой тревогой и неизлечимой надеждой.
«17 февраля.
Сегодня состоялось первое занятие наших самодеятельных курсов по подготовке к поступлению в вузы. Два часа физики. Сидел, не пропуская ни одного слова, и вспоминал, как слушал эти же вещи давным-давно, на первом курсе нашего техникума. Ведет занятия представительный молодой человек в очках, окончивший физмат — факультет пединститута (я тебе уже писал о нем как-то). Его «подпольная кличка» — Миша. Ведет занятия очень интересно — заслушаешься. И знаешь, о чем я еще подумал? О том, что когда-то мы с тобой будем сидеть рядом на лекциях в Пермском политехническим Это будет. Обязательно будет. Пусть даже не там, не в Пермском, но будет. Верь в это.
Извини, что письмо будет коротким: до понедельника должен выполнить «спецзаказ» — написать одному вояке (он учится к вечерней школе) сочинение по пьесе Горького «На дне». Работа предстоит адова… «Проблема истинного и ложного гуманизма». Сейчас буду читать, выписывать, суммировать, анализировать — в общем, писать
До свидания, родная…
Всегда твой Сашка».
«19 февраля.
Подгоняю время как только могу: стараюсь больше работать, плюс возобновил систематические занятия по философии.
Что ни говори, философия — великая наука, от изучения ее получаешь большое удовлетворение, чувствуешь себя человеком.
Уткнешься в «Философские тетради» Ленина — и кажется, будто проходишь сквозь строй великих мыслителей, начиная древними греками и кончая Лениным. И слышишь жизнеутверждающие слова. Он поддерживает тебя своим оптимизмом, радует неописуемой четкостью мысли, веселит меткими издевками в адрес инакомыслящих.
Будет время, родная, когда мы с тобой вместе почитаем Ленина. Какой у него замечательный, простой и умный язык, какие меткие шутки и тонкие сравнения!..»
Благодарю тебя, сын, за эту любовь к Великому. Ведь именно ему, Ленину, его мудрости, его гению обязаны мы, я в том числе, тем, что все стало так, как стало. Это значит, еще и тем я ему обязан, что ты, мой сын — моя родная кровинка в молодом поколении, — стал таким, каким стал.
Я открываю «Философские тетради»… Их начал изучать ты.
Ленинский конспект книги Фейербаха о философии Лейбница.
«…Сознание… первично только для меня, а не само по себе. С точки зрения моего сознания я существую потому, что я сознаю себя;но с точки зрения моего тела я сознаю себя потому, что я существую…»
На полях рядом с ленинскими «нотабене» твои пометки — восклицания и вопросы. Ссылки на Канта и Гегеля обращают тебя к их книгам, стараешься вникнуть, чтобы, снова и снова обратившись к Ильичу, до конца погрузиться в глубины его мысли.
И там, где об Аристотеле, рядом с ленинской потрясающей строкой: «Поповщина убила в Аристотеле живое и увековечила мертвое» — твое «замечательно!!».
Я стараюсь вникнуть в сущность твоих пометок даже там, где они слишком неразборчивы, записаны едва приметным прикосновением карандашного острия. Ты словно робеешь записать свою мысль возле ленинской. И в то же время — не можешь не записать… Понимаю тебя, сын! Только в жизни порой все гораздо проще и гораздо огромней, чем иной раз мы это представляем себе. Ленин — для тебя, для меня, для всех — это как дыхание, как удары доброго здорового сердца. И для меня становится почти реальным, существующим здесь, возле, вот сию мипуту, течение твоей мысли — ручеек, выбегающий из океана мысли ленинской.
И память переносит меня в недальнее прошлое. Тебе шел восемнадцатый.
Как-то, вернувшись из книжного магазина, я предложил:
— Саня, не сходишь ли со мной: купил, понимаешь, подписное издание — Ленин, полное собрание сочинений, — и почти три десятка томов можно забрать сразу. Поможешь?
Ты подпрыгнул так, что забренчала посуда в буфете, и заголосил на радостях:
— Папа, ты гений! Пошли немедленно!
Тот день обернулся для тебя праздником. Мы принесли книги, и, пока я расставлял их по полкам, ты раскрыл наугад одну: двадцать девятый том, «Философские тетради». Полистал…