«...И ад следовал за ним»

Хантер Стивен

Эрл чувствовал себя чуть лучше, по крайней мере в физическом плане. Его накормили досыта, тщательно отмыли, вкололи витамины. На нем была чистая роба из грубой хлопчатобумажной ткани, полосатая, как у всех осужденных, и ботинки впору.

Но в остальном ему было отвратительно. Великан оказался прав. Умный и проницательный, он нашел слабое место у своего упрямого противника.

Двое суток относительной передышки причинили Эрлу больше мучений, чем все побои и издевательства, которые обрушили на него Великан и тюрьма. Он слушал радио, по утрам завтракал овсянкой с маслом, обедал бутербродами с ветчиной, ужинал жареными цыплятами под соусом и сдобными булочками. Ему показали, что его жизнь не обязательно должна оставаться

наполненной жестокостью и лишениями. Мучители действовали так же умело, как тогда когда избивали Эрла дубинками: от мыслей о простом выживании он перешел к раздумью о своем будущем. Таким образом, он сам стал своим худшим врагом: Эрл вспоминал сына, пугливого, наблюдательного мальчишку, обладающего странной способностью сохранять полную неподвижность, готового часами сидеть и наблюдать, не произнося ни слова, а затем, отвечая на вопрос, выложить все то, что произошло у него перед глазами, каким бы несущественным это ни было.

Эрл думал о своей жене, самой прекрасной женщине на свете, вспоминал, как безумно влюбился в нее, впервые увидев ее на базе на мысе Жирардо в 1944 году, когда он только вернулся с Таравы и щеголял новенькой формой, увешанной наградами, — настоящий американский герой.

Вот какие мысли приходили Эрлу чаще всего; вот что причиняло ему самую сильную боль. Легко быть героем, когда впереди тебя ничего не ждет и ты веришь только в морскую пехоту Соединенных Штатов. Но затем, уже полюбив, Эрл вынужден был снова отправиться в пекло сражений, и он хорошо запомнил, какая свинцовая горечь давила его, потому что впервые в жизни мир вдруг раскрыл перед ним множество манящих возможностей.

Но Эрл вернулся. Он не мог не вернуться. Таким он был и иначе не мог поступить.

О господи, я просыпаюсь утром,И мне ужасно плохо.Ой-ой-ой, крошка, как же мне плохо!Я вспоминаю о счастливых, веселых деньках,Господи, которые остались в прошлом.

Размеренно поднимая и опуская мотыги, негры пели, чтобы подавить дьявола, чтобы подавить чувство безысходности, переполняющее их души.

У Эрла мелькнула мысль, что они поют для него.

Внутреннее устройство лагеря было на удивление сложным и многоступенчатым: ряды бараков за оградой из колючей проволоки, в середине еще один периметр ограждения, а внутри него один барак.

В каждом из четырех углов внутреннего квадрата стояла двухуровневая вышка, и Эрл разглядел на верхней площадке пулеметы. Он сразу же понял, что пулеметы обеспечивают полное господство над всем лагерем: стволы 30-го калибра с водяным охлаждением способны вести огонь в течение очень длительного времени, а поскольку бараки представляли собой жалкие дощатые сооружения, от свинцового ливня нигде нельзя было укрыться, принимая в расчет законы баллистики. При необходимости пулеметы могли залить всю территорию лагеря смертоносным дождем, и через считанные секунды, ну, может, минуты в бараках не осталось бы никого в живых. Спасения от пулеметов не было, они контролировали все пространство.

Маленький конвой вошел за внешнее ограждение. Здесь было что-то вроде общины. Не все заключенные работали на полях: кто-то остался в лагере и мыл бараки, скоблил полы, развешивал постиранное белье, занимался прочими хозяйственными мелочами, необходимыми для деятельности такого сложного учреждения. Под отдельным навесом женщины готовили еду в больших котлах, также под присмотром охранников, которые прохаживались по территории, низко надвинув на глаза кепки с козырьком, и бдительно присматривали за порядком. У самой проволочной ограды находилось что-то вроде свободной зоны для заслуживающих доверия, где отдыхали несколько пожилых мужчин, которые со смехом рассказывали что-то друг другу. Однако при приближении

странной процессии все разговоры смолкли: негры изумленно уставились на белого, облаченного в полосатую арестантскую робу. Несомненно, до них доходили слухи о том, что в «гробу» держат белого, но они не могли в это поверить. И вот наконец они своими глазами увидели его, живого, во плоти, — белого мужчину, скованного по рукам и ногам, которого вели под конвоем охранники в кепках.

Процессия приблизилась к внутреннему двору. Эрл увидел там Великана в окружении его лизоблюдов, следившего за ним если не со злорадством, то определенно с самодовольством. После сложного ритуала с запорами ворота отворились — поочередно, так, чтобы ни в какой момент одновременно не были открыты все створки. Когда конвой проходил за одни ворота, они запирались за ним, и лишь после этого отпирались следующие ворота.

— Добро пожаловать в «обезьяний дом», — приветствовал Эрла Великан. — Джек, тебе здесь понравится.

Эрл увидел еще один барак с зарешеченными окнами и ряд грубых нужников на улице. Прогнившие деревянные строения скособочились и просели словно под непосильной тяжкой ношей, давившей на них в течение многих лет. Деревянная крыша была выкрашена бледно-зеленой краской, обычной для всех учреждений подобного рода.

— Позволь рассказать тебе, Джек, о твоих новых соседях. Это худшие из худших. Они не просто убийцы — это обезумевшие, дикие негры, самые буйные, самые жестокие. Твоими соседями будут рецидивисты, на чьей совести множество человеческих жизней. Тебе придется столкнуться с самыми отвратительными отбросами нашего штата, которых все с радостью повесили бы, но почему-то не сделали этого, вероятно потому, что эти черномазые убивали лишь других ниггеров, а не белых. И здесь, Джек Богаш, у тебя не будет ни будущего, ни надежды на будущее.

Охранники, окружавшие Великана, злорадно расхохотались.

— Ты не продержишься здесь ни одной ночи. Ты очутишься в таком страшном аду, из которого еще не доводилось возвращаться живым ни одному белому. Впрочем, возможно, побывав там, ты больше не захочешь жить.

Великан склонился к Эрлу, и тот увидел в его черных очках отражение своего исхудалого, изможденного лица.

— Ты станешь для этих черномазых ответом на самые горячие мольбы, Джек Богаш. Там есть один ниггер по прозвищу Полумесяц, самый жестокий чернокожий ублюдок из всех, каких только носит земля, и, говорят, в похотливости он не уступает молодому жеребцу. Сегодня у Полумесяца знаменательный день. Сегодня ночью Полумесяц засияет во всей своей красе, Джек. Итак, Джек, слово за тобой. Что ты выбираешь? Ты называешь нам свое настоящее имя и возвращаешься назад? Или отправляешься в «обезьяний дом»?

— Меня зовут Джек Богаш, — ответил Эрл.

Глава 19

Сэм умел прекрасно ладить с людьми, и люди отвечали ему взаимностью. Это был дар, ниспосланный ему свыше: повсюду, где бы он ни бывал, Сэм заводил друзей.

И теперь, придя к выводу, что он уже достаточно воспользовался расположением и энергией помощника конгрессмена, Сэм обратился к полковнику, командиру артиллерийской батареи, под чьим началом он служил во время войны, к тому самому человеку, который прикрепил ему на грудь Бронзовую звезду за уничтожение немецкой танковой колонны.

Однако теперь Рассел К. Парсонс стал бригадным генералом и перешел на работу в нелепое новое здание таких причудливых очертаний, что один его вид внушал благоговейный трепет: настоящий небоскреб, распростертый на земле, разломленный на пять частей и прозванный Пентагоном из-за своей геометрической формы.

Дозвониться до Парсонса оказалось на удивление просто. Генерал возглавлял некую службу снабжения армии, которая занималась тем, что поставляла зубную пасту, оловянные кружки, презервативы, сигареты «Лаки страйк» и автоматические винтовки «гаранд» в Корею.