...начинают и проигрывают
Шрифт:
Неудачно…
На обратном пути из Старой Буры, болтаясь в тряской машине, мы почти всю дорогу молчали. Лишь когда уже показались первые огни города, Изосимов произнес хрипло:
— Можно спросить?
— Спрашивайте,— разрешил Глеб Максимович, полуобернувшись; он сидел впереди, рядом с шофером, я с Изосимовым - на заднем сиденье.
Изосимов откашлялся, прочищая горло:
— Что я рассказал, вам поможет?
Уже на что-то надеется, подлец!
— Нет!— отрезал полковник.— Что вы рассказали?
Изосимов помолчал. Потом произнес, опять с хрипотцой от волнения:
— Но я, честное слово, не знаю. Вот нутром чую, что из наших, комбинатских, где-то рядом, а кто — не знаю. Я бы сразу сказал.
Ему можно было поверить.
— А почему считаете, что он рядом?— уцепился
Глеб Максимович.
— Уж больно про нашу шоферню сведущ. Ведь это от него в тайном письме совет пришел на Смагина Андрея валить, по причине его ссоры со Степкой. А чужому человеку про то откуда знать?… И еще случай был. Спор зашел на перерыве в диспетчерской. О шпионах — есть они здесь, у нас, или же нет. Я возьми и выскажись: нет, мол, откуда? Если бы были — давно бы сказались. Так вот, в следующий раз в тайном письме приказ мне был в споры никакие не встревать…
— Хорошо, допустим, Дядю вы не знаете. Но вот своего приятеля из госпиталя? Его-то должны знать?
— Так я же говорю: лаборант он.
— Лаборант, лаборант,— недовольно повторил Глеб Максимович.— Там не один лаборант. Звать его как?
— Звать?— Изосимов, стремясь вспомнить, стал остервенело шлепать себя ладонью по лбу.— Вот ведь выскочит из головы!… Гражданский он, вольнонаемный, чернявый такой.
Чернявый? Я спросил:
— Не Полянов?
— Во-во!— обрадовался Изосимов.— Полянов Кирилл Андреевич — вспомнил! Полянов он самый!
25.
По договоренности с соответствующими инстанциями Глеб Максимович Изосимова отвозить в тюрьму не стал, а оставил у себя в учреждении, поместив его под охрану вооруженного пистолетом сержанта в гулкой прохладной комнате, служившей, судя по устоявшемуся табачному духу, чем-го вроде курилки.
– Скоро вас вызовут на допрос…— предупредил Глеб Максимович.-Не спите, а вспоминайте подробности.
– Само собой,— заискивающе осклабился Изосимов.
Мы вышли в широкий коридор с линолеумовой дорожкой почти до самых стен и шикарной букетоподобной люстрой из множества граненых стекляшек — в ней горела одна-единственная, зато очень яркая лампа.
Еще стояли здесь возле каждой двери обитые красным бархатом кресла с гнутыми ручками.
– Купеческое барахло!— Глеб Максимович, уловив мой уважительный взгляд, презрительно пнул на ходу одно из таких кресел.— Пылехранилище! Даже садиться опасно — сразу весь серый.
Он открывал одну за другой тяжелые резные двери с литыми бронзовыми ручками.
— Никого!
— Глеб Максимович, а мне куда сейчас?
Я через его плечо тоже заглядывал в комнаты. Обычные канцелярские письменные столы,
— Пока со мной…— Он толкнул очередную дверь.- Ага — Сечкин! Вас-то я и ищу! Пошли ко мне… И вы тоже!— добавил он, заметив, что я остановился в не решительности.
Кабинет Глеба Максимовича, как и прочие, был ничем не примечателен. Разве что только расписанная несуществующими на свете цветами матерчатая ширма, за которой стояла обычная раскладушка, застеленная по-армейски. На стуле рядом с изголовьем раскладушки лежали, странно соседствуя, расстегнутая кобура, с выглядывавшим из нее пистолетом, и круглая резиновая грелка.
– Не знакомы еще?
Глеб Максимович представил нас друг другу. Сечкин, костлявый, сутулый, с неподвижным маловыразительным лицом, слегка поклонился, скользнув по мне свинцовыми с белесыми ресницами глазками.
— Слушайте внимательно, товарищ лейтенант. Если что упущу — дополните.
Глеб Максимович стал рассказывать о показаниях Изосимова. Сжато — и в то же время не упуская ни одной сколько-нибудь значительной подробности. Больше того, интонацией он выделял наиболее важное, как бы подчеркивал свое отношение к тому или иному месту показаний.
— Все правильно?
Мне оставалось только согласно кивнуть.
Сечкин слушал сидя, еще более сутулый и нескладный, запустив руку за спинку стула, низко склонив голову. Но моментами то в его движении, то во взгляде вдруг прорывалось нечто такое, что наводило на мысль о гораздо большей внутренней собранности и энергии, чем можно было предположить по его неказистому, даже какому-то болезненному виду. Э-э, брат, не так ты вовсе прост. И не так слаб, кажется. Интересно бы пощупать его мускулы под рукавами затрепанного штатского пиджака.
— Все ясно?
— Ясно, товарищ полковник!— Бесцветный голос Сечкина вполне сочетался с неприметной внешностью.-Конечно, не учительница. Но высветить ее необходимо. Знакомства, отношения и прочее.
— Именно об этом я хотел вас попросить. Но срочно!
— Точнее?
— Желательно, через три часа. Хотя бы основное, я соберу оперативную группу.
— Постараюсь…— Сечкин мешковато поднялся.
– Разрешите уйти?
Сечкин ушел, и Глеб Максимович, скривившись и поводив рукой по спине, с вожделением посмотрел на грелку, явно прикидывая — пускать ее в дело или еще обождать? Покосился на меня.
— Разыщите Ванага — три часа в вашем распоряжении - и вместе с ним — сюда. Время, время! Теперь все зависит от нашей оперативности…
Я сбегал в столовую, подкрепился наскоро — хоть два раза в сутки поесть надо? Потом со всех своих полутора ног домой, за Арвидом.
Посмотрел на наше окно — темно. Постоял у дома, насторожив уши: не раздастся ли где во дворе или на улице собачий лай.
Нет, ни Фронта, ни Кимки не слышно. И вообще — тишина Вот только паровоз возле переезда со злобным шипеньем выпустил лишний пар.