«...Расстрелять!»
Шрифт:
Кличка у него была — Пенообразователь. Когда он вырывался на трибуну речь говорить, то из всего сказанного, кроме «ядрёна вошь!», ничего не было понятно. Но зато все первые ряды были усеяны слюнями и пену он ронял буйными хлопьями, как хороший волкодав.
Скажет речь, коснется падения нравов с основным упором на безобразном отношении, завопит на трибуне: «Ядрёна вошь!!!» — забьётся, слюнями изойдёт, погрозит народу, потычет, взбодрит, а сам, смотришь, в два часа ночи уже готов, уже пополз на свежем воздухе, как по ниточке, на одном мозжечке. Дотянет на автомате до торца здания и начинает
Ой, что будет! Ой, что будет, если адмиралы этот мой рассказик прочитают. Отловят они меня и начнут, как всегда, орать: «Кто вы такой?! Кто вам дал право?! Вон отсюда!».
И я выйду вон. Я так здорово умею выходить вон, мой дорогой читатель, что, наверное, никто в мире лучше меня это делать не умеет.
УМЛ
УМЛ — это университет миллионов. Университет марксизма-ленинизма. И занимались мы этим делом по ночам. То есть по вечерам, я хотел сказать. А действительно, чего не заняться, если все остальные в это время чапают в бидон? То есть в подводную лодку, я хотел сказать. Но самое сладкое в этом моменте — это сон в понедельник до обеда. Хрюкаешь — просто стекла резонируют. Народ с утра корячится на галере, а ты занимаешься самоподготовкой. Колоссально хорошо!
Правда, расплата всё равно будет, но сначала она где-то там, на горизонте.
Когда меня сватали в этот УМЛ уродов, я серьёзно хотел обогатить свой внутренний мир, или там развить свой духовный потенциал и вооружить себя самой передовой, поступательно-наступательной идеологией, но через пару занятий я уже видел, что уровень преподавания не выше уровня моря и приближается к «устному народному творчеству». Утомило меня это деревянное зодчество, честно говоря, такая зубная боль, я не знаю. Раскатывают мозг в папиросную бумагу, пудрят его пылью. Ну, невозможно же! Захотелось сохранить себя. Не ходил я туда. Университет для миллионов, а среди миллионов легко потеряться.
Потерялся я до экзаменов. И вот экзамены. Все наши ходят с толстыми конспектами первоисточников и делают из конских рож умные лица, а у меня даже конспекта нет. Не написал я его… ещё. А тут квартиру у меня залило из прорвавшейся батареи, всё мое барахло погибло, и под этот залив я решил списать все свои конспекты. На стихийное бедствие.
И тут начпо флотилии позвонил начпо нашей дивизии:
— У вас там есть такой Петров, так вот он занятия в УМЛе не посещает и экзамены не сдаёт.
— Петров? — переспросил наш НачПо. — Сейчас разберёмся и доложим.
А НачПо у нас вечно был рассеянный, несобранный, вечно у него что-то терялось, торчало, что-то он всё время не помнил. Ни одного подводника он в лицо не знал, ни одна фамилия у него не откладывалась.
К офицерам он обращался «Эй, вы!», а к мичманам — «Эй, ты».
Вот он меня и вызвал.
Запасся я наглостью, захожу к нему, а он в это время стоя разговаривает по телефону.
— Да, да, да, — говорит он в трубку, поворачивается ко мне и кивает, мол, давай, заходи быстрей, — да, да, да, я его сейчас к вам прямо
— Пет-ров, ты почему УМЛ не посещаешь?
А я ему тоже шёпотом:
— Потому что конспектов нет.
И он в трубку громко:
— Потому что конспектов нет. Да, да, да…
И тут до него самого доходит, и он мне возмущенно опять шёпотом:
— А почему это у тебя их нет?
— Потому что утопли.
Он в трубку быстро:
— Потому что утопли… да…
— Как это «утопли»? — видимо, спрашивают его там.
— Как это «утопли»? — спрашивает он у меня.
— А так, — говорю, — батарею прорвало и всё залило, и все конспекты развалились.
— Батарею у него прорвало, — торопится он в трубку, — и все конспекты залило, и они развалились.
— А как они развалились? — спрашивает он у меня.
— А совсем, — делаю я брезгливую рожу, — в кашу.
Он делает точно такую же рожу в телефон.
— А совсем, — говорит он, — в кашу… да… ага… ага… так я вам его посылаю?
— Ну давай, — говорит он мне, — пулей туда, ждут.
Вздохнул я и пошёл туда пулей, мечтая по дороге, чтоб кто-нибудь там сдох. Но не дошёл я. Меня отловили и в тот же день отправили в автономку. На три месяца. Правда, не совсем отловили, я сам отловился: зашёл к флагману и узнал, не нужно ли вместо кого-нибудь в автономку сходить. Оказалось, нужно.
Экзамены я потом сдал, естественно, задним числом, чтоб окончательно не задолбали, а вот за дипломом так и не явился. Некогда было. Начальник этого вечернего сборища придурков и наш НачПо просто рыдали непотребно. На каждом собрании меня клеймили. Просто удила грызли, честное слово.
Так и пропал мой диплом. Сожгли его. Да и пёс с ним, на кой он мне…
Методически неверно
Продать человека трудно. Это раньше можно было продать. Несёшь его на базар — и всё! Золотое было время. Теперь всё сложно в нашем мире бушующем.
Его звали Петей. По фамилии — Громадный. Петя Громадный. Он выговаривал через «х» и без последней — «Хромадны» — и вытягивал шею вперёд, как черепаха Тортила, жрущая целлофановый пакет. «Ну-у, чаво там», — говорил он. Лучше б «му-у», так ближе к биологии вида. Он был радиоэлектронщик и жвачное одновременно. А ещё он был мичманом. Наемным убийцей.
Он говорил «мыкросхэма» — и тут же засыпал наповал. Так мелко он не понимал. А командир группы общекорабельных систем — группман — всё проводил с ним занятия, всё проводил. Оглянулся — спит! Чем бы его? Журналом в кило по голове — раз!
— Ты что, спишь, что ли?!
— Я-та?…
— Ты-та…
— Не-е…
— Ах ты…
— Всё! Не могу! — группман сверкал глазами перед командиром БЧ-5 и сочно тянул при этом носом. — Хоть режьте, не могу я проводить с ним занятия.
— Ну как это?
— А так! Не могу.
— Значит, не так учишь! Неправильно. Методически неверно. Вот тебе «Волгу» ГАЗ-24 дай за него — наверное, тогда бы выучил. И потом он жалуется, что вы его за человека не считаете. Оскорбляете его человеческое достоинство. Ну, это вообще… методически неверно.