«1212» передает
Шрифт:
Мои приключения, которые вновь свели меня с Шонесси, начались 18 августа 1944 года на залитом солнцем лугу у Сент-Совер, в Нормандии. У меня на коленях лежало предписание. В нем говорилось, что техник-сержант Петр Градец направляется в разведывательную группу, которая с 19 августа 1944 года приступает к выполнению специального задания, и так далее.
Этот листок бумаги взволновал меня. Сухие, не совсем четкие формулировки отступили на задний план. Я видел только одно слово: Париж.
Париж!
Для большинства американских солдат в Европе Париж был олицетворением
И вот я очутился в распоряжении капитана Фридмена.
— Как мы туда доберемся, одному Богу известно, — сказал он. — Паттон, говорят, находится уже в двадцати километрах от города. Справа и слева — абсолютно никого…
Фридмен криво усмехнулся. Когда мы были одни, то разговаривали по-немецки: бывший венгерский журналист и эмигрировавший из Праги художник родились в старой Австро-Венгрии.
— А если Париж отрежут? — спросил я. — Наш танковый клин растянулся в длину на сто пятьдесят километров, а ширина его — менее пяти километров. Немцы будут дураками, если не перережут его.
— Паттона пуля не берет, — съязвил Фридмен.
Он ненавидел Паттона с тех пор, как тот однажды на пресс-конференции высмеял каких-то опереточных офицеров. Это замечание Фридмен, видимо, не без основания принял на свой счет: ни один свой мундир он не получал с интендантского склада, а шил у самого модного портного Вашингтона.
— Вы знаете Париж? Конечно, иначе Шонесси не предложил бы мне вас. Между прочим, вы должны рассказать, откуда вы знаете Шонесси?
— Шонесси! Снова Шонесси!
Мне сразу стало как-то не по себе от сознания, что возможностью попасть в Париж я обязан этому ирландцу из Чикаго.
Я стал объяснять Фридмену, что почти совсем не знаю Шонесси, но капитан отмахнулся.
— Не сейчас, — сказал он. — Как-нибудь потом…
Мое возражение не помогло. Фридмен считал, что между мной и Шонесси существует какая-то секретная связь. — Знаете, где мы остановимся? В отеле «Скриб». Вы знаете, где это?
— Угол бульвара Капуцинов и улицы Скриб, — ответил я.
— Напротив находится Гранд-отель и ресторан, который, по-моему, называется «Ролли Капуцин».
Было как-то странно говорить об освобожденном Париже, об отеле, где, конечно, еще живут немецкие офицеры, которые и не подозревают, что распределением номеров в этот момент занимается американский квартирмейстер, хотя отель «Скриб» еще находится за линией фронта…
Наша маленькая колонна пробивалась в юго-восточном направлении. Небольшие стычки с разрозненными группами противника иногда происходили совсем близко от нас. Дорожными указателями нам служили телефонные кабели Паттона и следы его танков.
Светило теплое августовское солнце. В селах нас радостно приветствовали сияющие от счастья девушки и женщины с детьми на руках. Подростки угощали
— Опереточный поход, — сказал Фридмен. — А немцы — не дальше чем в пяти километрах…
Опереточный поход? Когда мы переправились через Сарт, то попали в самую гущу похоронной процессии. Хоронили семнадцать бойцов Французских сил внутреннего фронта. Шесть гробов были покрыты трехцветным французским флагом, остальные — красным. Когда мы медленно обгоняли процессию, большинство мужчин приветствовало нас, поднимая сжатый кулак. Коулмен, сидевший за рулем, сердито проворчал:
— Это проклятые красные!
Мимо нас проплыл французский национальный флаг. Фридмен корректно отдал честь. Казалось, он не замечал сжатых кулаков. Но, когда мы снова помчались по развороченной проселочной дороге, он тихо сказал мне:
— Мы еще увидим здесь и не такое. И тогда, вероятно, таким, как Коулмен, захочется еще раз освободить эту страну.
В Шартре мы догнали генерала де Голля и его свиту. В кафедральном соборе шел благодарственный молебен. Мне захотелось побывать на богослужении.
Во Фридмене заговорила журналистская жилка. Он перечислял мне фамилии всех американцев, которые окружали высокого генерала. Мундиры оливкового цвета заполонили небольшое кафе, но вино там оказалось неважное.
За городом нас встретили моросящие дожди и… линия фронта. Мы лежали в сыром окопе. Фридмен держал палец на спусковом крючке карабина.
— Теперь возникает вопрос, — размышлял он, — не потому ли эти парни из Французских сил внутреннего фронта до сих пор не очистили дорогу на Париж, что их командование не очень торопится? А может, оно потому и остановилось в Шартре, что дорога на Париж еще не свободна?…
К нам пробилась группа бойцов Французских сил внутреннего фронта. Они были возбуждены встречей с нами. Нет, это был вовсе не опереточный поход! С винтовками в руках их товарищи мужественно сражались в предместьях Парижа против гитлеровских танков и штурмовых орудий.
Настроение у французов было отличное: ведь они встретились с регулярной американской частью!
Хорошо, что они не знали английского, так как в этот момент наши солдаты горячо обсуждали, как взять у «лягушатников» сразу несколько адресов парижских «дам»… Бойцы движения Сопротивления понимали только одно слово: «Париж», — и глаза их радостно блестели. Американцы стали заверять их, что Париж будет освобожден, возможно, даже сегодня. Некоторые из наших парней уже раскрыли свои записные книжки. «Это должны быть адреса настоящих парижанок», — уже в который раз объяснял капрал Дике. К счастью, французы так ничего и не поняли. Бойцы Сопротивления с уважением осматривали наше оружие. У большинства из них были немецкие винтовки, у двоих на животе болтались «шмейсеры». Коренастый рабочий из Лилля взвесил мой автомат в руке.