1661
Шрифт:
— Мы разыщем убийц, и я велю их покарать. Поверить не могу! — вознегодовал король, потрясенный горькими признаниями крестного.
Не в силах совладать с собой, он резко оттолкнул стул и принялся мерить комнату большими шагами.
— Неужели ваши гвардейцы так и сидели там, во дворце, сложа руки? Прикажу наказать их капитана по всей строгости и…
— Если позволите, Луи, давайте забудем об этом, — проговорил старик мягким, нежным голосом, каким он иной раз обращался к королю, когда тот был еще юным престолонаследником, стараясь унять его вспыльчивый нрав. — Уверяю, ваше величество, мы можем поступить куда лучше. Молю, верьте мне. Никто, слышите, сир, никто не должен узнать о краже, особенно о пропаже ценных для меня бумаг.
В порыве волнения кардинал, собираясь изложить свой план, вдруг
В этот миг на стене за постелью кардинала медленно раздвинулась портьера, и к ним вошла Анна Австрийская.
— Рада видеть вас, сын мой, — проговорила она, сделав реверанс.
— Вы здесь, матушка?
Людовик XIV с удивлением воззрился на королеву-мать, облаченную в простое черное платье. На ее поблекшей с годами коже резко выделялось сверкающее жемчужное колье. Будучи уже восемнадцать лет вдовой, мать короля хранила на лице печать тяжких испытаний, перенесенных ради того, чтобы дать власть своему сыну. Она обменялась с Джулио Мазарини взглядом, полным сострадания и нежности. Людовик почувствовал себя более уверенно в обществе этих двух самых дорогих ему людей. Ведь им втроем пришлось пережить немало невзгод! И когда они оказывались вместе, как теперь, ему представлялось, что ничего страшного не случится.
— Мы вынуждены принять серьезные решения, сын мой, и последствия их могут оказаться весьма тяжелыми.
— Крестный, я ваш государь и должен знать содержание пропавших бумаг. События внезапно приняли трагический оборот. У вас есть хоть малейшее представление, кто бы мог совершить подобное безумие и почему?
Старый князь церкви закрыл глаза, глубоко вздохнул и наконец заговорил слабым, глухим голосом:
— Ваше величество вправе требовать правды. Вы с матушкой, конечно, знаете: всю свою жизнь я отдал на то, чтобы защитить ваше королевство и уготовить моему королю безмятежную будущность в мирной стране. Но врагов по-прежнему хватает, и боюсь, как бы сейчас они не начали вступать в тайные сговоры, пользуясь тем, что я разбит недугом и усталостью. Смерть уже рыщет неподалеку от меня, и с ее приходом силы зла вырвутся на свободу. Наши враги, по моим сведениям, проникли во все уровни власти, включая этот дворец!
После очередного глубокого вздоха кардинал продолжал:
— У себя в кабинете я хранил многие бумаги, касающиеся должного обеспечения правопреемства продолжателю моего дела, а также подтверждающие источники моего состояния. Помимо того, я прятал там кое-какие древние пергаментные свитки, содержащие как будто некие великие тайны. Никаких иных ценностей, по словам Кольбера, из моих покоев воры-убийцы не похитили. Из чего я заключаю, что им были нужны только эти бумаги.
Прервавшись на мгновение и собравшись с силами, больной продолжал:
— Туссен Роз слышал, как грабитель, убивший гвардейца, благодарил при нем Всемогущего. Беднягу, как мне доложили, и сейчас трясет от страха, тем паче, что, как ему показалось, то были религиозные фанатики.
— В таком случае, господин кардинал, надо обеспечить вам защиту. Ведь, вполне вероятно, вы и сами могли стать жертвой столь безрассудного злодеяния. Как бы то ни было, вам нельзя возвращаться к себе во дворец. После пожара ваши покои наверняка пришли в негодность. Вы останетесь здесь, и я удвою охрану.
— Не думаю, Луи, что это самое мудрое решение, — проговорила королева-мать, подойдя ближе к сыну и желая поговорить с ним так, чтобы не услышал Мазарини, который будто снова погрузился в сон.
— По уверениям Кольбера, наши враги проникли даже в Лувр. Поэтому, сдается мне, Венсен самое подходящее место при нынешнем положении. К тому же, как вы, верно, знаете, у меня там есть личные покои. Да и кардиналу так будет безопаснее. Похоже, в ближайшие недели его ждут слишком жестокие испытания.
— Да будет так! Это, несомненно, благоразумнее всего. Велю д'Артаньяну отрядить в Венсен мушкетеров в подмогу гвардейцам кардинала, чтобы охраняли ваши покои и покои его высокопреосвященства. Вам следует выехать незамедлительно, государыня. А я тем временем постараюсь больше разузнать об этом деле. У меня вот-вот должен быть Фуке, — сказал король,
Услышав имя суперинтенданта финансов, Мазарини встрепенулся. Но, открыв глаза, он увидел только, как за удалившимся в смятенных чувствах королем закрылась дверь.
7
Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, середина дня
— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть. / Но мало этого, чтоб заплатить ему цену / Такую, как признание страны и милость брата, вопреки всему. / Донья Эльвира не…» [9]
— Нет, нет и НЕТ!
Третий раз с начала дневной репетиции Мольер вскакивал с кресла и прерывал тираду. Мадлен Бежар [10] посмотрела на него с удивлением. От досады она выпустила руку дона Гарсии, которую перед тем сжимала, чтобы с большим чувством пересказать отрывок из сцены III. Остальные актеры, застыв на подмостках Пале-Рояля, тоже были сбиты с толку реакцией мэтра. В самом деле, что за муха укусила Мольера в это воскресенье! Может, причиной его непомерной раздражительности стала жуткая находка — мертвое тело какого-то мальчишки, проломившего стеклянную крышу театра несколько часов назад, или воспоминания о давешней бурной генеральной репетиции? Казавшийся худосочнее обычного, с лицом, дергающимся от нервного тика, в забавной холщовой шапочке, вконец осипший комедиограф разводил своими длинными руками, стараясь жестами подкрепить словесные указания, которых словно никто не слышал.
9
Мольер, Жан Батист Поклен, «Дон Гарсия Наваррский, или Ревнивый принц». (Прим. перев.).
10
Бежар, Мадлен (1618–1672) — управляющая Блистательным Театром, основанным Мольером; выступала на его сцене и как актриса — играла в основном роли горничных. (Прим. перев.).
— Душенька, вы снова вынуждаете меня повторять одно и то же. Ну сколько можно! Донья Эльвира никоим образом не смеет выдать свою любовь к дону Гарсии. Это же ясно, как божий день! В этом-то вся суть моего сочинения, а вы будто нарочно ею пренебрегаете. Зачем хватать дона Гарсию за руку? Соберитесь же, сударыня, — кипя от гнева, проговорил сочинитель.
— Но, друг мой…
— И, пожалуйста, прекратите мне перечить. Вам отлично известно, сколь важен для меня успех «Дона Гарсии Наваррского». Не для того я дни и ночи напролет бился над текстом, чтобы вы вот так, запросто глумились над глубоким смыслом моей пьесы. Не смею даже представить себе, что произойдет, если мы и завтра явим пример законченной бездарности перед лицом Месье, перед цветом парижской публики, а может, и перед самим королем. Если я решил репетировать и сегодня, значит, в этом виноваты вы и иже с вами. Мы не в Пезнасе, [11] черт возьми! Наш долг, слышите, достичь высот этого места и высокого признания наших благодетелей!
11
Пезнас — город в Лангедоке, на юге Франции, где Мольер играл в 1650, а потом с 1653 по 1657 год. (Прим. перев.).
Потрясенная актриса ударилась в слезы и убежала за кулисы, сгорая от стыда, вызванного столь несправедливыми и обидными нападками того, кого она безмерно любила.
— Продолжаем! — крикнул Мольер, не обращая внимания на убитую горем Мадлен.
Заметив замешательство актеров, вызванное отсутствием доньи Эльвиры, мэтр обратился к юноше, сидевшему подле него и составлявшему письмо, которое Мольер недавно ему продиктовал.
— Ликуйте же, мой юный друг! Пришел ваш час. Вы были настолько дерзки, что мечтали играть в комедии? И мнили себя, единственно милостью Божьей, на вершине сего искусства? Ну что ж, вставайте, сбрасывайте с себя лоск, господин мой секретарь! Поднимайтесь на сцену и явите наконец нам свой талант за отсутствием бедняжки Мадлен. По крайней мере, пока она утирает слезы. У нас нет времени терпеть женские слабости.