№ 16
Шрифт:
Они сели на диван; Джейн смотрела на Максимилиана, на его открытый лоб, очки, скрывающие тоскливый, но все же горящий взгляд, на нервные, суетливые движения непрестанно шарящих рук. Максимилиану было около пятидесяти; он казался разочарованным и усталым. Поредевшие мягкие волосы зачесаны назад, небольшие усы. Он улыбнулся и сказал с легким укором:
– Вы, верно, решили, что я переехал.
– Да, я так подумала, когда подошла к дому.
– Так все думают, и знаете, это избавляет меня от непрошеных гостей. Посмотрят, посмотрят и уходят восвояси. «Он переехал», – говорят они другим. Многих это останавливает. «Никто не знает, где он теперь.
– Зачем вы так! – мягко упрекнула Джейн.
Максимилиан повторил:
– Так я избавляюсь от гостей. Простая уловка.
Джейн, робко осматриваясь, возразила:
– Но рано или поздно…
– О да, нас снесут… – ответил Максимилиан и провел рукой по лбу.
– Если вас это огорчает…
Миссис Бьюдон, накрывавшая на стол в соседней комнате, сказала:
– Его ничто не огорчает. Просто, когда мы уедем, ему будет не хватать этого дома. Но мы еще долго здесь проживем; строители начнут с другого конца улицы. Они работают споро и страшно шумят. Вот тогда нам придется решать…
– Как жаль, – откликнулась Джейн.
– А мне ничуточки не жаль, – сказала миссис Бьюдон. – Наконец что-то определится, – она наклонилась поправить вилку. – Ни он, ни я не можем принимать решения.
– Решить можно быстро, если только захотеть, – возразил ей муж.
– Все наши соседи давным-давно уехали: им казалось, что вот-вот должно что-то случиться, но, как видите, ничего не случилось. Правда, бывает не по себе, когда подумаешь, что, кроме нас, здесь никто не живет. Порой такое впечатление, что мы не одни. Особенно когда бессонница или лежишь в постели больная… Вот и теперь мужу все время чудилось, что в соседнем доме кто-то играет на рояле. «Пойди туда, – попросил он меня вчера, – и скажи, что мне нравится, как она играет. Попроси ее поиграть еще…» Да, ты так говорил, Максимилиан, но в доме номер пятнадцать никто не живет, дом заколочен, под балконом трещина.
И, недобро рассмеявшись, она посмотрела на мужа.
– Меня этот дом устраивает, – отрезал он. – Нас, что же, не собираются кормить?
Миссис Бьюдон взяла поднос и, тяжело ступая, вышла из комнаты.
Легкий пар поднимался над тарелками. Джейн Оутс ела, не чувствуя вкуса: она обожгла рот бульоном, и теперь рыбный пирог лежал на языке, словно вата. Бьюдоны представляли собой еще более жалкое зрелище. Джейн не слышала, о чем говорят, она вообще перестала слышать. Когда ленч подходил к концу, она почувствовала слабость и уронила голову на руки. Максимилиан налил себе стакан воды. Солнце покинуло сразу же потухшую террасу дома напротив, вслед за ним из северной комнаты ушли тени. Кто-то встал из-за стола; Джейн приподняла голову, и Максимилиан сказал:
– Нэнси пошла приготовить кофе.
– Здесь слишком яркое солнце.
– Самое мучительное время дня, – согласился Максимилиан.
Джейн осмотрелась. Они сидели спиной к полкам с книгами, залитым ровным светом угасающего дня. Она взглянула вверх, на трещины, пересекающие потолок, и на связку шаров – воздух уже вышел из них, и они сморщились, как сухие виноградины.
– Откуда здесь эти шары?
– Их продавал человек на улице, он все ходил взад и вперед, вот я и купил у него все шары.
– Как великодушно.
– Я подумал, мой долг – сделать это, – Максимилиан закинул руку за спинку кресла; он отвернулся от Джейн, в его резком движении было что-то безумное.
– Мистер Бьюдон, вам не надо
– Но ведь наша первая встреча никогда не повторится. Мы больше никогда не будем вот так сидеть и говорить, не отдавая себе отчета в собственных словах.
У Джейн в ушах звенели птичьи голоса и шумел водопад; вошла миссис Бьюдон с подносом и стала разливать кофе; она что-то говорила, но Джейн только улыбалась и не слушала ее.
– Максимилиан, твой кофе остыл. Что ты крутишься, от солнца все равно не спрячешься. Лучше поди ляг. Мисс Оутс простит тебя.
– Мисс Оутс посидит со мной и почитает свои стихи.
– Что ж, почитайте, мисс Оутс, но ему нельзя разговаривать. Когда он заснет, можете тихонько уйти. Мне тоже лучше подняться к себе и лечь.
Максимилиан прошел в другую комнату и лег на диван. Миссис Бьюдон укрыла ему ноги пледом; вскоре от пледа потянуло горячим запахом шерсти, прогревшейся в тепле газовой печки. Наверху послышались шаги миссис Бьюдон; заскрипела пружина – она легла. Максимилиан сплел пальцы и прикрыл ими глаза. Джейн взяла папку и села на скамеечку; подперев щеку, облокотилась на столик для пишущей машинки. Их больше не томило по-зимнему холодное солнце; его косые лучи падали на сад, на ветви деревьев. Джейн и не подозревала, что знает свои стихи наизусть, но теперь, словно под гипнозом, слышала, как произносит их. Ей стало страшно: что сейчас произойдет? Что-то надвигалось на нее из сумрака комнаты; она не могла понять, что это с ней, и ей снова сделалось страшно. Джейн замолкала, и тишина обволакивала их, рождая неизъяснимую тревогу. Казалось, где-то в городе остановились огромные часы.
Джейн сидела опустив глаза, будто читала, но вот, сделав паузу, взглянула на Максимилиана, на его суровое лицо, приподнятое на подлокотнике дивана, на сплетенные пальцы, закрывающие глаза. Вдруг он сказал: «Довольно». Она смолкла на полуслове.
– Как вы прекрасны!
– Но вы же не видите меня!
– Я помню, как вы стояли в лучах солнца. Такая же больная, как и я. Должно быть, вы – та прелестная соседка. Это вы вчера играли на рояле.
– Вчера я лежала больная в постели.
– Все равно это вы играли вчера на рояле. Подойдите ко мне, Джейн.
Джейн уронила стихи на пол и опустилась на колени около дивана. Максимилиан открыл глаза, потом схватил ее за запястья, прижал пальцы к своим вискам.
– Пламя и боль, – проговорил он. – Вы дарите мне музыку. А вы, что слышите вы?
– Шум водопада, – она чувствовала, как у него под ладонью бьется тонкая жилка на ее руке. – Так нам станет совсем худо. – Он закрыл глаза, она смотрела на его лицо. – Если бы у меня были прохладные руки!
– Тогда бы вы ушли. Пройдет болезнь, и я потеряю вас, – говорил он, прижимая ее пальцы к вискам. – Все исчезнет, как этот дом. И следа не останется. Некуда будет возвращаться. – Он резко отпустил ее руки. – Но я и не хочу, чтобы вы возвращались.
– Почему?
– Скоро поймете.
– А мои стихи…
– Унесите их. Сожгите. Вы обманываете сами себя.
– А вы?
– Я человек конченый. Вы еще не понимаете. Истина открывается нам только в болезни – музыка, которую я слышу, водопад, который слышите вы. Ваш образ передо мной, такой близкий. Мы носим вечность в душе – это тайна, которой мы никогда, никогда не должны изменять. Взгляните, что сделало со мной время, как оно предало меня. Никому не рассказывайте обо мне.
– Но вы же похвалили мою книгу, – сказала она взволнованно и поднялась.