1795
Шрифт:
Глаза Эдмана злорадно блеснули – полицеймейстер подбирался к сути.
– И вот песенка, которую нам спел Эренстрём: осенью к вам в дверь постучал некий посредник, имя которого я называть пока не стану. Щедро заплатил – за что? Я вам скажу за что. За то, чтобы вы нашли способ переслать изменникам письмо Магдалены Руденшёльд. Замысел вот какой: она должна составить список заговорщиков. Опасная история. Многие из них даже не подозревают о существовании друг друга. Прочитают и поймут: их не так мало. Заговор обретет новую силу, а густавианская реставрация – новую надежду.
Ульхольм долил вина из графина – от длинного монолога пересохло горло. Покосился на Эдмана –
Эдман прокашлялся и начал ритмично притопывать ногой по полу, а руками показал, будто удерживает что-то, пытаясь сохранить равновесие.
В конце концов до Ульхольма дошел смысл этих жестов.
– Итак, Руденшёльдшу временно посадили к проституткам в Прядильный дом на Лонгхольмене – не успели, видите ли, сковать позолоченную решетку для более подходящего места. В нашем королевстве, вы и сами заметили, неторопливость почитается за добродетель. Прядильный дом управляется спустя рукава, и вы сразу увидели свой шанс. То, что Руденшёльд находится именно там, дало вам возможность попытаться исполнить поручение. Мы допросили несколько пальтов и совершенно уверены: так и было дело. Впрочем, надзиратели в Прядильном доме – сборище спившихся идиотов. Непонятно, каких свидетелей предпочесть. Кое-кто сохранил остатки разума и хитрости и соврал, а остальные настолько глупы и пьяны, что вряд ли могут составить более или менее стройную картину того, что происходит у них под самым носом.
Юхан Эдман с неожиданным проворством поднялся, сделал знак Ульхольму: подождите! – и передвинул канделябр на столе ближе к Дюлитцу, чтобы лучше видеть его лицо, когда тот будет отвечать на вопрос, который собирается задать полицеймейстер.
– Итак… список с именами заговорщиков. Где он, Дюлитц?
Настала очередь Дюлитца. Он с притворным спокойствием протянул руку за бокалом и сделал несколько глотков.
У него не было ответа на этот вопрос. Вкуса вина он не почувствовал.
– Все, что вы сказали, – совершеннейшая правда. Вся страна восхищается остротой вашего ума и проницательностью. У меня нет никаких оснований отнекиваться. Но беда вот в чем: что-то пошло не так.
Ульхольм и Эдман быстро обменялись взглядами. Эдман кивнул: продолжайте.
– Я случайно нашел девицу… думаю, она единственная во всей стране, кому известен тайный ход в Прядильный дом на Лонгхольмене. Когда-то сделали для отвода грунтовых вод и осушения фундамента туннель, а потом забыли. Туннель такой тесный, что никому и в голову не придет, что через него может пролезть человек. Но девице удалось – прошлым летом она сбежала. Я уговорил ее проделать этот путь еще раз – и больше ничего про нее не слышал.
– А почему вы считаете, что она выполнила задание?
Дюлитц помрачнел. Он и сам задавал себе этот вопрос, и не раз.
– Она дала слово… Послушайте, я окружен лжецами с утра до ночи, месяц за месяцем, но ей я поверил. У нее было отчаянное положение, и я предложил ей единственный выход. На Лонгхольмене ее нет – в этом я уверен. А что касается списка – не знаю, существует ли он. Но даже если существует – понятия не имею, где находится.
Эдман подался вперед и пристально уставился на него – за много лет он научился улавливать малейший проблеск лжи в показаниях. Дюлитц спокойно встретил его взгляд. Ульхольм нервно побарабанил пальцами по столу.
– Ваши занятия, господин Дюлитц, не дают особых оснований для доверия.
Дюлитц, не отводя взгляд от Эдмана, встал и перегнулся
– Если бы у меня был этот список… неужели вы думаете, что я уже не начал бы переговоры о цене? Представьте, не выше, чем взял бы с заказчика. Даже со скидкой – снисходительность полицейского корпуса важнее. Куда важнее. – Он заставил себя улыбнуться. – И сами подумайте: если бы я уже выполнил свои обязательства и передал список заказчику, чье имя я даже не знаю, разве не заметил бы господин Эдман, с его-то известной всей стране проницательностью, некоторое… как бы сказать поточнее… некоторое шевеление в рядах густавианцев?
Эдман вновь откинулся на стуле. Углы рта сдвинулись в стороны в некоем подобии улыбки. Кивнул Ульхольму.
Полицеймейстер вздохнул и поднялся. Отряхнул рукав от несуществующей пыли.
– Ну хорошо. Мы теряем время. Найдите девчонку, Дюлитц. Она – ключ ко всей истории. Только она знает, где этот список… на сегодняшний день – важнейший документ Шведского королевства. Это отнюдь не преувеличение.
– Я уже многое предпринял, но пока безрезультатно.
Эдман внезапно вытянул левую руку, медленно и торжественно – жест, достойный римского императора, решающего судьбу побежденного бойца на гладиаторской арене. Сложил правую руку наподобие тисков и сильно сжал большой палец.
Ульхольм зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони в так и не снятой перчатке.
– Вы поняли, что хотел сказать господин Эдман? Знаете ли, на что он намекает? А вот на что: ваше желание сотрудничать можно стимулировать, если немного повысить ставки. Наши тисочки для пальцев, конечно, чуть ли не с античных времен, но пока работают. Немного смазать петли – и как новые. Когда начинают хрустеть косточки, даже самые стойкие начинают петь свою арию molto vivace, чуть ли не presto – надо же поскорее избавиться от тяготящих душу тайн. А мы, в свою очередь, рады открутить винты – уж больно много шума. Но с вами… Уверяю, господин Эдман даже не прикоснется к винтам – только ради удовольствия послушать, как в далеком будущем, на рубеже веков вы все еще вопите от боли.
На пожарище все еще пляшут зловещие ночные тени, но их становится все меньше – начинается рассвет. Вокруг обгоревших руин Хорнсбергета толпятся черные от сажи, усталые пожарные. Время от времени слышатся тревожные возгласы, но они уже знают: работа сделана. Огонь отступил. Впрочем, насосы, сменяя друг друга, еще работают, извиваются кожаные шланги: надо залить горящий луг, пока не подул ветер. Еще час назад казалось, что пожар охватил всю округу, но с каждой минутой его владения съеживаются и темнеют. Горький, терпкий запах и мокрая сажа – вот и все, что осталось от гордого, всепоглощающего огня. Клубится густой черный дым, но последние языки пламени и бессильное ядовитое шипение уже не пугают победивших людей.
Могила ста детей.
Ста.
Под деревом, скрытые от глаз медленно рассеивающимся дымом, над корытом для овечьего водопоя стоят двое. В корыте белеют ноги утопленника. Солнца не видно. Трудно понять, что тому виной: дым пожарища или утренний туман.
Эмиль Винге держит Карделя за руку, вздрагивающую с каждым хриплым вдохом. Тот постепенно приходит в себя. Никакие слезы не смягчают жжение в обгоревшей коже лица. Вместе с ночным мраком исчезли и рога, и чудовищная бычья голова. Пальт выглядит почти как обычно, если не считать полностью выгоревших волос и ожогов на лбу и щеках. Кое-где уже появились волдыри.