1919
Шрифт:
У Дика была переэкзаменовка по геометрии, по которой он провалился весной, и еще один дополнительный экзамен по латыни, так как он хотел получить по латыни высший балл; поэтому он приехал в Кембридж за неделю до начала занятий. На Южном вокзале он сдал чемоданы транспортной компании, а сам сел в поезд подземной дороги. На нем был новый серый костюм, на голове – новая серая фетровая шляпа, и он все время боялся потерять чек на Кембриджский банк, лежавший у него в кармане. Когда поезд вышел из туннеля и понесся по мосту, мелькающие краснокирпичные дома Бостона и Капитолий штата с золотым куполом за сине-серыми водами реки Чарлз напомнили ему те чужие страны, о которых он мечтал о Хильдой. Кендел-сквер… Сентрал-сквер… Гарвард-сквер. Поезд остановился, нужно было сходить. Когда он увидел щит с надписью «В университет», по спине у него побежали мурашки. Он и двух часов не пробыл в Кембридже, а уже заметил, что шляпе его следовало бы быть не серой, а коричневой,
Может быть, именно потому, что он жил в университетском общежитии, он познакомился с людьми, с которыми не следовало знакомиться, – с двумя-тремя евреями-социалистами с первого курса юридического факультета, с окончившим университет молодым человеком со Среднего Запада, сдавшим экзамен на доктора философии, с неким юношей из Дорчестера – приверженцем ХАМЛ, каждое утро ходившим в церковь. Вместе с прочими первокурсниками он занимался греблей, но не вошел ни в одну команду и три раза в неделю греб один в ялике. Ребята, с которыми он встречался на лодочной станции, были с ним вполне любезны, но большинство из них жили на Золотом пляже либо в Беке, и все разговоры между ними ограничивались «привет» и «пока». Он ходил на все футбольные матчи, и мальчишники, и пивные вечера, но непременно попадал туда вместе с кем-нибудь из своих приятелей – евреев или бывших студентов, и поэтому никак не мог познакомиться с действительно стоящими людьми.
Однажды весной в воскресное утро он столкнулся в клубе с Фредди Уиглсуорсом – оба они шли завтракать; они сели за один столик. Фредди, старый товарищ Дика по Кенту, был уже на предпоследнем курсе. Он спросил Дика, что он поделывает и с кем встречается, и, по-видимому, пришел в ужас от того, что услышал.
– Дорогой мой мальчик, – сказал он, – теперь у тебя один выход – попытаться попасть в «Ежемесячник» или в «Адвокат»… Не думаю, чтобы тебе подошло «Злодеяние», как по-твоему?
– Я сам хотел разослать по журналам кое-что из моих вещей, но только у меня духу не хватает.
– Как жалко, что мы не встретились – прошлой осенью… Мы же с тобой все-таки старые товарищи, я должен был бы поначалу все тебе объяснить. Разве тебе никто не говорил, что в университетском общежитии живут только старшие курсы? – Скорбно покачав головой, Фредди выпил кофе.
Потом они пошли в комнату Дика, и Дик прочел несколько своих стихотворений вслух.
– Ну что ж, по-моему, не так плохо, – сказал Уиглсуорс, попыхивая сигаретой. – Чуточку слишком пышно, я бы сказал… Дай несколько штук перепечатать на машинке, я их отнесу Р.-Дж. Давай встретимся в понедельник на той неделе в восемь часов в клубе и пойдем вместе к Копи… Ну пока, мне пора.
Когда он ушел, Дик зашагал по комнате, сердце сильно стучало. Хотелось поговорить с кем-нибудь, но ему надоели все его кембриджские знакомые, поэтому он сел за стол и написал Хильде и Эдвину длинное письмо со стихотворными вставками о том, как он преуспевает в колледже.
Наконец настал понедельник. Заранее утешая себя на тот случай, если Фредди Уиглсуорс забудет о свидании и не явится, Дик пришел в клуб на целый час раньше назначенного времени. Глухой шум и запах ресторана, глупые остроты студентов за его столом и потная лысина мистера Кенрича, прыгающая над медными духовыми инструментами оркестра на хорах, – все казалось ему в этот вечер особенно мерзким.
В стриженых садиках Кембриджа цвели тюльпаны, время от времени дуновение ветра приносило запах лилий, У Дика зудило под платьем все тело; ноги не слушались, но он все ходил и ходил вокруг желтых стандартных домов и зеленых газонов, к которым так хорошо успел приглядеться. Кровь так быстро и так жарко пульсировала в жилах, что, казалось, остановиться невозможно. Либо он вырвется из Кембриджа, либо сойдет с ума. Когда он ровно в восемь медленно поднимался по лестнице клуба, Уиглсуорса, разумеется, еще не было. Дик поднялся выше, в библиотеку, и взял какую-то книгу, но так нервничал, что не мог даже прочесть название. Он опять спустился вниз и стал ждать в вестибюле. Студент, работавший рядом с ним в 1-й физической лаборатории, подошел к нему и заговорил о чем-то, но Дик с трудом выдавил из себя ответ. Студент удивленно взглянул на него и отошел. Было двадцать минут девятого. «Ну конечно, он не придет, будь он проклят, глупо даже было думать, что он придет, станет этот напыщенный сноб Уиглсуорс ходить на свидание с таким, как ты!»
Фредди Уиглсуорс стоял перед ним, засунув руки в Карманы.
– Ну-с, пошли, – сказал он.
С ним был еще кто-то, мечтательного вида юноша с пушистыми золотыми волосами и очень бледными голубыми глазами. Дик не мог отвести от него глаз, до того он был красив.
– Это Блейк, мой младший брат… Вы на одном курсе.
Блейк Уиглсуорс едва взглянул на Дика, когда они обменивались рукопожатием, но рот его скривился в улыбку. Когда они шли по университетскому
На второй год Дик и Блейк Уиглсуорс стали закадычными друзьями. Дик снимал комнату в Риджли, и Блейк дневал и ночевал у него. Дик внезапно почувствовал, что он любит университет, недели пролетали для него незаметно. Истекшей зимой «Адвокат» и «Ежемесячник» напечатали каждый по одному его стихотворению; он и Нед, как он окрестил Блейка Уиглсуорса, пили после обеда чай и беседовали о книгах и поэтах и зажигали в комнате свечи. В столовке они почти никогда больше не обедали, хотя Дик был там абонирован. У Дика не осталось ни гроша на мелкие расходы после того, как он заплатил за стол и право учения и комнату в Риджли, но Нед получал от родителей сравнительно большие деньги, которых хватало на двоих. Уиглсуорсы были состоятельные люди, по воскресеньям они приглашали Дика к себе в Нахант обедать. Отец Неда был когда-то художественным критиком и носил седую вандейковскую бородку; в гостиной у них был итальянский мраморный камин, над которым висела картина, изображавшая Мадонну с двумя ангелами и лилиями; Уиглсуорсы утверждали, что это – Боттичелли, хотя Б. Б. – по злому умыслу, как объяснял мистер Уиглсуорс, – настаивал на том, что это Боттичини.
Субботними вечерами Дик и Нед отправлялись в Бостон и обедали у «Торндайка» и чуточку пьянели от искристого итальянского вина. После обеда они шли в театр или в варьете.
Следующим летом Хайрам Хелси Купер агитировал за Вильсона. Несмотря на иронические письма Неда, Дик до самозабвения увлекся «Новой свободой» [23] – Мы слишком горды, чтобы воевать, Нейтралитетом на словах и на деле, Промышленной гармонией между капиталом и трудом – и работал по двенадцать часов в день, печатая воззвания, уговаривая провинциальных редакторов, чтобы они предоставляли побольше места в своих газетах речам мистера Купера, в которых клеймился монополистический капитал и привилегии. Он испытал разочарование, когда ему пришлось вернуться к умирающим вязам университетского сада и лекциям, в которых никто ни за что не боролся и ни на кого не нападал, к «Холму снов» в послеобеденному чаю. Он получил стипендию филологического факультета и снял вместе с Недом комнату на Гарден-стрит. У них завелось много приятелей, интересовавшихся литературой, изящными искусствами и тому подобным; они собирались в комнате Дика и Неда в сумерки и засиживались до позднего вечера при свечах, в клубах дыма и ладана, курившегося перед бронзовым Буддой, которого Нед как-то купил спьяна в китайском квартале; пили чай, и ели кекс, и разговаривали. Нед не произносил ни слова и оживлялся, только когда речь заходила о выпивке или парусных судах; когда кто-нибудь заговаривал о политике или войне или еще о чем-нибудь в этом роде, он закрывал глаза, откидывал голову назад и говорил: «Белиберда».
23
Новая свобода – программа Вудро Вильсона (президент США, 1913–1921), предусматривавшая расширение возможностей мелкого предпринимателя. «Мы слишком горды, чтобы воевать» и т. п. – демагогические лозунги Вудро Вильсона во время предвыборной кампании 1916 г.
В день выборов Дик так волновался, что пропустил все лекции. После обеда он и Нед пошли погулять по Норт-Энду и дошли до верфи. Был промозглый, серый день. Они обсуждали свой план, которым никогда ни с кем не делились: по окончании занятий они решили раздобыть ялик или кеч и добраться вдоль побережья до Флориды и вест-индских островов, а потом выйти Панамским каналом в Тихий океан. Нед купил учебник навигации и зубрил его. Он сердился на Дика за то, что тот не склонен был разговаривать о мореплавании, а все гадал вслух, за кого будет голосовать такой-то штат, а за кого – такой-то. Они мрачно пошли ужинать в «Венецию»; ресторан был битком набит, и они ели холодные scalopini [24] и спагетти; подавали отвратительно. Не успели они выпить fiasco белого орвието, как Нед заказал еще одну; они вышли из ресторана преувеличенно твердой походкой, слегка прислонившись друг к другу. Бестелесные лица проносились мимо них в розовато-золотых сумерках Ганновер-стрит. Внезапно они очутились на краю площади в толпе, которая читала бюллетень выборов, висевший на здании «Бостон геральд».
24
Эскалопы (um.).