1919
Шрифт:
Вольно на дворе проходят строй в багровом мерцании зимнего послеобеда в Ферьер-ан-Гатине, в аббатстве возведенном Хлодвигом над мощами трех учеников господа нашего Иисуса Христа 3-й Заем своб. Гос. казн. Альциана Полициана и Гермациана 4-й Заем своб. Гос. казн. разр. Е или форма Канц. Сан. корп. 38. Теперь дождь пошел сильнее и водостоки журчат вовсю звон от всех крошечных стеклянисто-зеленых струек здесь некогда был настоятелем Алькуин и мельничные колеса скрипят за обомшелыми каменными стенами и здесь похоронены Клотильда и Клодомир [190]
190
Клотильда, принцесса Бургундская, христианка, жена короля франков Хлодвига,
«продвижение в должности лишь в результате успехов» сонно выстукивает изъеденная ржавчиной Корона в палатке нашего развеселого бродячего цирка один если не считать могильщика валяющегося на койке да сухого кашля больного тебеце которого вечно пьяный военврач никак не найдет времени исследовать.
Йод вам даст здоровьеЙод вам счастье дастчетыре тридцать пропуск оживает в моем кармане среди пилюль.
сержант-квартирмейстер Санитарного корпуса и главный бузотер натягивают дождевики и выходят из ворот санитарной базы США в пронизанный фонарями дождь и идут без гроша в кармане в «Белую Лошадь» где при помощи своих нашивок и парлевуканья добывают на арапа выпивку и омлет с жареной картошкой и заигрывают с яблочнощекой Мадлен нельзя ли нам
в темном коридоре ведущем в заднюю комнату ребята выстроились в очередь чтобы попасть к девице в черном платье приехавшей из города – оставить десять франков и побежать в профилакторий
снаружи дождь льет на булыжный город внутри мы пьем vin rouge парлевукаем лягушечьи лапки нельзя ли нам coucher avec и старик запасной пьет за соседним столиком запретный абсент и говорит Tout est bien faitl dans la nature а la vфtre aux am'ericains [191]
Apr`es la guerre finieДомой в Штаты меня позови191
Вам, американцам, что ни есть, все хорошо (фр.)
Dans la mort il n'y a rien de terrible Quant on va mourir on pense а tout mais vite [192]
в первый день нового года отпущенный после утренней переклички я пошел гулять с одним парнем из Филадельфии по багровым по-зимнему изборожденным улицам под багровым кружевом сплетенных деревьев усеянных воронами каркающими у нас над головами через красно-ржавые холмы в деревню мы пойдем еще дальше будем пить хорошее вино всюду названия из эпохи Меровингов [193] мельничные колеса стеклянисто-зеленые ручейки когда вода журча вытекает из древних каменных раструбов румяные яблоки Мадлен запах буковых листьев Мы будем пить вино товарищ из Филадельфии получил beaucoup деньжат по-зимнему багровеющее вино солнце прорывается сквозь тучи в первый день года
192
В смерти нет ничего страшного. Когда идешь на смерть, думаешь обо всем сразу, но мимолетно (фр.).
193
Меровинги – королевская династия во франкском государстве (до VIII в.). Названа по имени ее легендарного основателя Меровея.
в первой деревне мы останавливаемся смотрим на группу восковых фигур старик застрелил хорошенькую крестьянку похожую на Мадлен но только моложе она лежит с простреленной левой грудью в крови на заезженной дороге хорошенькая и пухлая как маленькая куропатка
потом старик снял с одной ноги башмак и упер дробовик в подбородок большим пальцем ноги нажал на спусковой крючок и выстрелил себе в голову мы стоим глядя на голую ногу и на башмак и на ногу в башмаке и на убитую девушку и на старика с головой в холщовом мешке и на грязный голый палец ноги которым он спустил курок Faut pas toucher [194] покуда не приедет полицейский комиссар proc`es verbale [195] в этот первый день года светит солнце…
194
Не
195
Протокол (фр.).
Дочка
Тренты жили в особняке на Плезент-авеню, самой лучшей улице в Далласе – самом большом и самом передовом городе в Техасе – самом большом штате Америки, с самой черноземной почвой и самым белым населением, и Америка была самая великая страна в мире, и Дочка была папиной самой единственной и самой обожаемой девочкой. По-настоящему ее звали Энн Элизабет Трент, так же как ее милую, бедную мамочку, которая умерла, когда она была еще совсем маленькой, но папа и мальчики называли ее Дочкой. Бадди по-настоящему звали Уильям Делани Трент, так же как папу, который был видным адвокатом, а Бестера по-настоящему звали Спенсер Андерсон Трент.
Зимой они ходили в школу, а летом носились по ранчо, приобретенному еще дедушкой-пионером. Когда они были совсем маленькими, ранчо еще не было огорожено и неклейменые бычки паслись в высохших речных руслах, но, когда Дочка начала ходить в среднюю школу, всюду уже были поставлены заборы и прокладывалось макадамовое шоссе до Далласа, а папа повсюду разъезжал в «форде», а не на своем кровном арабском жеребце Мулле, которого он получил от одного коннозаводчика на выставке племенного скота в Уэйко: коннозаводчик разорился и не мог уплатить своему адвокату гонорар наличными. У Дочки был буланый пони, по кличке Кофе, он кивал головой и рыл копытом землю, когда ему хотелось получить кусочек сахару, но у некоторых ее подруг были собственные автомобили, и Дочка и мальчики все время приставали к папе, чтобы он купил автомобиль, настоящий автомобиль вместо той жалкой старой калоши, в которой он разъезжал по ранчо.
В ту весну, когда Дочка кончила среднюю школу, папа купил открытый «пирс-эрроу», и девочки счастливее ее не было на свете. Утром накануне выпускного акта, сидя за рулем в воздушном белом платье и поджидая папу, который только что вернулся из конторы и переодевался наверху, она думала о том, с каким удовольствием поглядела бы на себя – как она сидит в это не слишком жаркое июньское утро в ослепительно сверкающем черном автомобиле среди сверкающих медных и никелевых частей, под сверкающим бледно-голубым, огромным техасским небом, в центре огромного плоского богатого техасского края, раскинувшегося на двести миль в одну сторону и на двести миль в другую. Она видела половину своего лица в маленьком овальном зеркальце, вделанном в переднее стекло. Под песочными волосами оно казалось красным и загорелым. Если бы у нее были рыжие волосы и белая, точно сливки, кожа, как у Сузан Джил-спай, мечтала она и вдруг увидела Джо Уошберна – он шел по улице, темноволосый и серьезный, в панаме. Она улыбнулась, ему стыдливой улыбкой как раз вовремя, и он сказал:
– Какая ты стала прелестная, Дочка, прости за комплимент.
– Я жду папу и мальчиков, мы едем на торжественный акт. Ах, Джо, мы опаздываем, и я так волнуюсь… Я ужасно выгляжу.
– Ну, хорошо веселись. – Он медленно пошел дальше, на ходу сдвинув шляпу на затылок.
Что-то более жаркое, чем июньское солнце, вспыхнуло в очень темных глазах Джо и зажгло румянец на ее лице и побежало дальше, по шее и по спине под тонким платьем и между маленькими только-только наметившимися грудями, о которых она старалась не думать. Наконец вышли папа и мальчики, все трое белокурые, расфранченные и загорелые. Папа пересадил ее назад, к Баду, который сидел прямо, точно аршин проглотил.
Сильный ветер поднялся навстречу и швырял пыль им в лицо. С той минуты, как она увидела кирпичное здание школы, и толпу, и светлые платья, и киоски, и большой флаг с извивающимися на фоне неба полосами, она так разволновалась, что после ничего не могла вспомнить.
Вечером на балу, надев впервые в жизни бальное платье, она вновь пришла в себя – тюль, и пудра, и толпа, натянутые и робкие мальчики в черных костюмах, девочки, набившиеся в дамскую комнату, чтобы поглядеть на туалеты подруг. Танцуя, она не произносила ни слова, только улыбалась, и склоняла голову чуть набок, и надеялась, что с этим кавалером танцевать уже недолго. По большей части она не знала, с кем танцует, только двигалась, улыбаясь в облаке розового тюля и разноцветных огней, лица мальчиков всплывали перед ней, мальчики пытались говорить развязным тоном опытного соблазнителя либо, наоборот, робели и еле ворочали языком, лица всех цветов над одинаково деревянными туловищами. Она была искренне удивлена, когда во время разъезда Сузан Джилспай подошла к ней в раздевалке и усмехнулась: