1919
Шрифт:
В дверь купе постучали, негромко, но уверенно. Пришедший в этот поздний час не просил о встрече, а сообщал о прибытии, поэтому почти сразу же дверь открылась и в помещение ступил молодой человек, больше всего похожий на довоенного банковского служащего. Не то, чтобы из руководства, но и несколько выше среднего уровня. Румяный, пухлощекий, хотя и с чрезмерно тонкими губами, всем своим видом излучающий оптимизм и веру в лучшее. Взгляд Кёнена, привычный к всевозможным мундирам и форменной одежде, споткнулся о вызывающе гражданский костюм с вязаным галстуком и краешком белоснежного платка, щегольски выглядывающего
— Добрый день, господа, — с этими словами молодой человек не спрашивая разрешения присел на диван, легким, почти незаметным движением аккуратно поддернув брюки. — В высшей степени рад нашей встрече. Вызывает сожаление лишь то, что она состоялась так поздно…
Слова пухлощекого были такими же как он сам — округлыми, ватными, словно обволакивающими собеседника уютом и умиротворением. Гость — барон фон Гош, молодой аристократ из Саксонии, довереннейший помощник Кюльмана — казался веселым поросенком, сбежавшим с вывески, рекламирующей белые сосиски. Но только казался, в данном случае выражение «внешность обманчива» было справедливо как никогда.
Кёнен отметил некоторую двусмысленность последней фразы, ее можно было понять и как сожаление о позднем вечере, и как сдержанный укор — дескать, надо было раньше решаться. Так же генерал оценил диспозицию Гоша — умильный «херувим» сел строго посередине дивана, почти бок о бок с Людендорфом, сложив руки на коленях как послушный школьник. Он словно показывал, что не испытывает никаких комплексов и полностью открыт для всевозможных предложений.
И все же, первым начал разговор именно гость.
— Полагаю, мы опустим представления, — прежняя «ватная» интонация сохранилась, но в словах Гоша неожиданно отчетливо прорезался металл. Молодой, но весьма опытный политик сразу же ненавязчиво показывал, что пришел отнюдь не как проситель, а как равный. — Перейдем ближе к делу. Господа, не сочтите за труд, не просветите ли вы меня о том, что, собственно намерена предпринять наша доблестная армия?
Людендорф раздраженно сложил газету, лист не желал складываться аккуратно. Квартирмейстер ожесточенно смял его, бумажный хруст отдался в купе, пронзительным диссонансом перекрывая обычный поездной шум. Старый генерал пребывал в состоянии перманентного раздражения. От общей ситуации на фронте, от очередной, с позволения сказать, «встречи» с кайзером. Наконец, от необходимости общаться с выскочкой-политиканом, которому по возрасту еще бумаги перекладывать, но уж никак не решать вопросы государственной важности.
— Пожалуйста, для того, чтобы я мог оценить ситуацию и избрать наиболее соответствующую моменту линию поведения, — Гош по-прежнему был мягок, но настойчив.
Еще не поздно, пронеслось в голове у Кёнена, еще не поздно. Пока что ничего не сказано. Пока еще можно сдать назад и обратить все в неудачную шутку, взаимное непонимание.
Время решаться.
— Ситуация весьма проста, — сказал он, глядя прямо в глаза Гоша, маленькие, глубоко спрятанные за мешковатыми веками, светящиеся острой проницательностью. — Мы на краю бездны.
— Мы так и думали, — Гош сбросил маску доброго беззаботного поросенка и весь словно подобрался. — Насколько все скверно?
— Дальше некуда.
Странно, но именно сейчас, в разговоре
— Некуда, — повторил он. — Возможности сопротивления давно исчерпаны. Мы выбрали до самого дна все резервы Германии и наших союзников, не говоря уже о взятом нами по праву победителя, но этого недостаточно, чтобы противостоять сразу трем противникам. У них в кармане весь мир, тогда как усилиями наших блестящих дипломатов завоеванное уходит сквозь пальцы — тезка кайзера не удержался от маленькой шпильки, прозрачно намекнув на прошлогодние мирные договора с Россией, Украиной и Румынией, давшие, по единогласному мнению военных, слишком мало.
— То есть, победить мы не можем? — уточнил Гош.
— Нет, война проиграна, — откровенно произнес Кёнен. Произнес и отстраненно удивился, как легко у него вырвались эти три слова. После почти пяти лет адского противоборства, когда сама мысль о поражении была столь же невозможна, как отрицание естественных физических законов, ему вдруг оказалось так легко признаться. — Превосходство противников полное, как по технике, так и по людям. Кроме того, у них есть техника, которой у нас просто нет, или есть в единичных образцах.
— Танки? — уточнил барон.
— Не только. Но в первую очередь — да, танки. А танки… Вместе с тяжелыми орудиями это ключ к взлому укрепленного фронта. Мы научились бороться и с теми и с другими, но танков становится слишком много. И мы уже не можем, не успеваем делать хоть какое-то пристойное количество танков.
Словно судорога пробежала по лицу Гоша. Барон сдвинул брови и сардонически спросил:
— А как же «нелепая фантазия и шарлатанство»?
Надо же, политик был осведомлен о знаменитом «Танки — это нелепая фантазия и шарлатанство… Вскоре здоровая душа доброго немца успокаивается, и он легко борется с глупой машиной».
— Наверное, так и следовало сказать, прямо — «бойтесь, добрые немцы, ибо у них есть танки, а у нас их так мало, что можно считать, нет вообще», — с неуступающей язвительностью вставил Людендорф. От долгого молчания его горло пересохло и слова отдались глухим карканьем.
— Да, — глубокомысленно согласился барон и не понятно было, действительно ли это искренне согласие или же тонкая издевка. — Так и в самом деле не годится.
— Вильгельм требует от нас наступать и побеждать, — Кёнен решил, что теперь самое время перейти к сокровенной сути вопроса.
— Его можно понять, — подхватил Гош. — Вы обещали, что вот-вот молниеносно сокрушите французов и вернетесь домой. С той поры минуло пять лет, а вы по-прежнему готовитесь их сокрушить, только враги становятся все сильнее и сильнее. «Больше врагов — больше чести», да? Неудивительно, что наш любимый кайзер в конечном итоге перестал отличать реальность от иллюзии.
Собеседники обменялись улыбками, фальшивыми и неискренними как дешевые маски из папье-маше.
— Это так, — продолжил Кёнен. — Но теперь мы уже совершенно определенно не сможем никого сокрушить. Ни молниеносно, ни растягивая это удовольствие.