1991
Шрифт:
– Ольк, сегодня день счастья!
– Как это?
– Я целый год собирала счастливые автобусные билетики, еще мама и папа помогали, мне отдавали, сегодня пришло время раскидывать счастье!
– Дарить счастье! А как?
– Вот, смотри, сейчас мы пойдем по ветру, день сегодня морозный, северный, будем подбрасывать вверх билетики, а они сами и улетят.
– Давай!
И
– Нет, не так, это будет не так, – искала Таня выход, – сейчас мы поднимаемся ко мне на балкон и с 6 этажа выбрасываем их в открытый полет!
– Может, их сделать легче? Ну, чтобы они кружились?
– Да, – подхватила Таня, – рвем их на кусочки и подбрасываем в ветер! И будет счастливая метель!
Девочки рвали билетики и подкидывали вверх. Кружение получилось, счастье походило на снегопад или манну небесную, которая сыпалась с 6 этажа.
– А представляешь, сейчас счастье кому-нибудь на голову свалится?
– Ага, скажет этот кто-то, вот счастье то привалило!
И был счастливый январь.
Крылатый февраль
Февраль. «Достать чернил и плакать». Анюта боялась сумерек. Глаза не видели, мысли засыпали. Страх сумрака, мрака и смерти сливались для нее в одну опасную тень, с которой она встретилась в возрасте восьми лет. Как только на стрелку часов садился мрачнеющий лиловый горизонт, с 16 часов она не находила себе места. Плакала, ложилась спать, но не засыпала, видела обрывки снов, но не склеивала их. Анюта спасалась бегством от зимнего заката.
В те белые дни Бог взбивал подушки с пухом. Хлопья снега наполняли глаза непроснувшихся зимних людей маленького провинциального города, попадая внутрь тела и сознания. Неметеные дорожки протаптывались заводскими рабочими. Уверенные в своем дне, они шли на рабочую смену, а после смены, уверенные в своем вечере, шли в Рюмочную отметить окончание трудового дня. Это повторялось изо дня в день с точностью
Алексей Леонидович снова запил, в доме слышалась брань. Страх перед возвращением отца с работы накалял детское сознание подобно спирали электроплиты. Семья определяла количество выпитого спиртного по манере открывания ворот и походке отца. Утренние и вечерние скандалы становились своеобразным ритмом дня, без которого не игралась мелодия повседневности.
Дети в классе Оли были из типичных рабочих семей. Алкоголизм отцов считали обстоятельством, с которым нужно жить. Каждая семья переживала этот факт биографии по-разному. Одни прятались у друзей и родственников в ожидании, что отец проспится, другие вступали в открытую войну с алкоголизмом. То и другое тяжело отражалось на психике детей и воюющих сторон. Дети ходили друг к другу в гости и знали, что трезвые отцы делали экспериментальную пиццу с картошкой и какой-то мелкой рыбешкой, готовили салаты, много шутили и читали. Алексей Леонидович, к примеру, был записан в городскую библиотеку и раз в неделю брал книги про советскую деревню. С отцом Наташи Волковой вся семья смотрела фильмы Тарковского по телевизору, и Виктор Валерьевич комментировал и объяснял символику и ассоциации фильмов. Оля боялась актеров «Сталкера». Они казались бывшими или настоящими алкоголиками, непредсказуемыми в отношении к другим. «Солярис» ей показался красивым, особенно сцена прощания сына с отцом и его возвращение в дом. Ее девичья память уложила, что в тот февральский вечер было в квартире Волковых тепло и хотелось, аж сил не было, сладкого чая. Димка, Наташин брат, спросил: «Мам, я вытащу сгущенку, которую ты в диване прячешь?» Наташина мама рассмеялась, она вообще была хохотушка, и все стали пить чай под фильм Андрея Тарковского. Сгущенное молоко нежилось на языке, утверждаясь в юном сознании со вкусом «зоны» Океана Соляриса.
Конец ознакомительного фрагмента.