1993
Шрифт:
– Нарядился, – сказала она смешливо. – Важный какой.
– Это вещь. Настоящий твид, – Федя подергал пиджак за отворот. – Отцов подарок.
Тане было всё равно, о чем он говорит и где им гулять, ей хотелось как-то отвлечься после папиного оглушительного хлопка калиткой.
Его уход вселил в нее смутную тревогу. Куда он ушел? Мать пометалась по дому сама не своя, потом заперлась у себя, и погулять для Тани было хоть каким-то облегчением. “Просто ушел, – пыталась думать она утешительно. – У Феди отец вообще на тот свет ушел”.
Они ступали среди солнечных просветов по
Федя рассказывал: учительница английского дала ему почитать большую книгу небывалых историй про привидения и вещие сны, записанных еще в старину дьяконом Дьяченко. Один человек поселился в гостинице и увидел сон, что хозяин с хозяйкой поднимаются по черной лестнице с ножами; он проснулся, зарядил револьвер, и в этот момент они вошли. Одна женщина, проснувшись ночью, приказала, чтобы ее младенца перенесли к ней, служанка спорила, но подчинилась, и тогда на колыбель, где он спал, обрушился потолок.
Скоро Федины волосы растрепались, а он уже заговорил про человека из Индии, который сошел с ума и вообразил себя змеей, ползал со змеями, питался лягушками и жил на болоте, уже много лет шипит и ползает.
– Да ну, – Таня взглянула с настороженной благодарностью.
– Вкусно?
– А?
– Елка вкусная, да?
Она смущенно выплюнула зеленую кашицу, Федя взял ее за руки, пальцы его были сухими и горячими.
– Таня…
– Что ты хочешь?
– Ты очень красивая.
– Ты что хочешь? – повторила она, не выдергивая рук.
Он выпалил, побледнев:
– Можно, я тебя поцелую?
Она смотрела на него с тихим безучастным недоумением, он на нее – в упор. Приблизил губы рывком… Удушливо пахнуло одеколоном “Шипр”.
Тошнота подкатила к горлу, словно поднятая скоростным лифтом, Таня отдернулась, шлепнула его по скуле, судорожно вцепилась в неопрятно разросшуюся елку, и ее вырвало.
– Что случилось? Таня!
– Отстань, малявка! – она поперхнулась, и ее вырвало снова.
– Я не малявка!
Закряхтела, чувствуя, как подкатывает новый липкий ком.
– Таня, тебе плохо?
– Не видишь, меня от тебя тошнит! – крикнула истерично, со слезящимся прищуром глядя не на него, а на веточки, на которых повисли гадостные нити.
Услышала: он уходит, обиженно хрустя шишками.
…Виктор вытерся рукавом и заорал освежающее: “ура”.
Он вновь мчался вперед и видел множество солдат и омоновцев, которые бежали врассыпную, теряя дубинки и щиты. Там и тут вокруг не успевавших убежать закручивались людские гневные водовороты. Люди, облепив грузовики, вышибали стекла, влезали внутрь. По Садовому уносился военный грузовик с человеком, повисшим на подножке. Человек соскользнул и попал под другой грузовик, гнавший следом.
Третий грузовик под красным флагом затормозил возле раздавленного, кто-то выпрыгнул, нагнулся, похоже, щупая пульс, затем принял флаг из кабины, накрыл тело. Подскочившие перенесли его на тротуар.
Всё промелькнуло за какие-то секунды.
Два
– Разбудили медведя! – выдохнул сосед Виктора по пробежке, спортивный старик с возрастной гречкой на лысине, распечатывая губы, запекшиеся красной коркой. Он обнимал бревно, словно добытое из леса.
Они остановились. Перед ними была Смоленская площадь, перекрытая со всех сторон, заполненная бесчисленными касками; позади зеленели грузовики и краснели пожарные машины. Отступавшие вливались в этот заслон, умножая его. Желто-коричневая высотка МИДа была сейчас особенно зловещей, как неприступный средневековый замок.
“Богатырь”, – прочитал Виктор вывеску на магазине, и это слово болезненно отозвалось в нем.
Двое автоматчиков в касках выдвинулись из-за щитов и разрядили обоймы вверх. Прямо на них в распахнутом бирюзовом пуховике шел мужичок, сжимая толстую пачку газет. Наперерез ему выскочил мент в серой шапке, резко взмахнув ногой в тяжелом ботинке. Мужичок уклонился и затряс газетами на вытянутой руке, словно предлагая их купить.
Виктор оглянулся, и у него перехватило дыхание: всё Садовое заполняли люди, им не было конца. Многие, сгорбившись, долбили дубинками или сидели на корточках; он понял: они привычно отколупывали асфальт.
Со стороны щитов поплыл приторно-едкий запах, вокруг закашлялись, натягивали на лица горлышки свитеров, прикрывались шапками и носовыми платками. Виктор смахнул длинную слезу; его уже не тошнило, но в горле першило, как будто там песок.
– В бой! – захрипел в мегафон неизвестный ему мужчина с вытянутым южным лицом.
– За Русь-матушку! – и старик с гречневой головой, размахнувшись, швырнул бревном, как снарядом.
Виктор неожиданно вспомнил слово, которое закатилось в темную щель памяти. Выхватив из кармана куртки поджигу и коробок, чиркнул спичкой и закричал по складам:
– Ре-во-лю-ция!
Залп самопала затерялся в криках, но словно в ответ на стальные брызги из пожарных брандспойтов обрушился ослепительно-белесый ледяной поток, парализующий, как сход снежной лавины.
Грузовик с новым красным флагом, на этот раз выставленным на крыше, подкатил к щитам. Люди ринулись за ним, грузовик почему-то остановился – может быть, водитель пожалел давить, – флаг сбило струей, а в следующий миг, не тратя времени на раздумья, уже зная, что вот она, это она, ре-во-лю-ция, проплыв под клокочущей водой, мокрый насквозь, Виктор вынырнул между щитами и вломился в гущу ОМОНа, деревянной ручкой самопала засветив кому-то точнехонько под каску.
Его принялись лупцевать дубинками, он взвыл от животной боли, и тут на обидчиков пришелся удар наступления.
Теперь на Смоленской площади началось настоящее рубилово. Обе стороны, смешавшись, как древние рати, били друг друга остервенело. На переднем рубеже мелькал черно-желто-белый флаг, безостановочно колошматя по каскам, слышались женский визг, мужской мат и надрывное “За Родину!”…
Щиты отступали и мешались с хрустом и звоном, как будто треснули льды и потекли по огромной реке.