1993
Шрифт:
– Помилуйте, уж военных-то просто охмурить, – опять мягкое воркование. – Они ведь все латентные держиморды.
– Только еда появилась, границы открылись… – кто-то глубоко вздохнул.
– Это Гайдар нас накормил! – радостно отозвалась статная девушка с низкими бровями и трехцветными лентами, которые она успела заплести в косу.
– Мне трудно, Раисочка, – раздался робкий вздрагивающий голосок, – я пенсионерка, хоть и ученый, всю жизнь геологией занималась, я даже ракушку в пустыне открыла, в честь меня ракушка названа. Но как бы лично мне трудно
– Елочка, совершенно с тобой согласна. Елка, но ты представляешь, старый Рыбаков рехнулся, пишет роман против наших реформаторов. Против Егора. Собирает материалы и пишет. Говорит: “Если доживу – допишу”.
– Как Рыбаков? Толя Рыбаков? “Дети Арбата”?
– Он, Елка!
– Ай-яй-яй, ну ты подумай!
Лена несколько раз вставила: “Правильно!” Она сопереживала им, трогательным, пылким, порывистым людям. Видно же – настоящие интеллигенты. Конечно, Вите среди них не место. Он с другими, с бешеными обезьянами…
– Будьте готовы: армия не придет! – Выступление от памятника, из-под копыт каменного коня стало слышнее, усиленное новым рупором. Оратор говорил въедливо, уверенно, властно. (“Лера!” – узнал кто-то. “Какая Лера?” – “Новодворская!”) – Если до утра эта власть не спасет свободу, мы не повторим исторических ошибок: мы сами пойдем и уничтожим красного дьявола! Дайте нам оружие, и мы раздавим гадину!
– Ура-а-а! – Лопоухий мужичок, подпрыгнув, поймал в воздухе ломик, в свете фонаря сверкнули опьяненные глаза.
– Помогай вам Бог! Очистим от скверны… Помогай Бог! – вдохновенно бормотал кто-то на ходу, осеняя встречных быстрой рукой; мелькнула рыжеватая бородка и фиолетовая шапочка, Лена узнала священника Глеба Якунина.
Она переместилась к костру. На дощатых ящиках сидела патлатая молодежь, и тот самый мальчишка, что выдал ей ленточку, теперь, наклонившись над огнем, резко лупил по струнам:
Солнце мое, взгляни на меня,Моя ладонь превратилась в кулак,Но если есть порох, дай и огня…Он запрокинул к темному, полному могущества небу бледное лицо, нечистое от мелких волосков, и под сникающий перебор струн вся компания заорала хором: “Вот так!”
Костер кашлял и плевался, жирные искры взлетали высоко, по кругу ходила бутылка портвейна.
– Прикиньте, гражданская война. Половина Москвы за нас, другая за них… – задумчиво прощебетал юнец в маленьких, словно бы ненастоящих очках, смешно сидевших на толстом носу.
– Да чо Москва… Шире бери – страна! – луженой глоткой вывела бокастая девица.
– У меня дед терминатор, – паренек с гитарой ласково ворошил комок лент, лежавших подле него, – коммуняка упертый, под Самарой живет… Хорошо, здесь нет его, вдруг бы его завалили. Или он бы сюда на тачанке явился, внука своего проучить.
– Я тебя породил… – гоготнул кто-то.
– Оружие подвезти обещали, – серьезно сказал тот, что в смешных очках. –
– С Шойгу уйдем в тайгу! – Это загоготала девица с упитанными боками, которые туго округлялись, как боксерские груши, под ее косухой. – Слушайте, а ведь не шутка: реально могут своих начать убивать. Отцы сыновей, ну и так далее… Белые на красных. Мы тут, считай, белые.
– Могут, – от кивка смешные очки сползли на квадратный кончик носа. – В темноте не разберешь… Если очередями, многих можно зацепить…А у кого-то родня есть за этих?
– Дед не ходячий, – успокоил всех гитарист. – Он у себя в деревне, лука наестся и дрыхнет.
– У меня нет! – крикливо открестился шкет и, распахиваясь на огонь, ненароком показал оранжевую подкладку дутой черной куртки. – Все наши за Ельцина!
– Семья без уродов! – Девица решительно поправила бревнышко в костре длинным голым шампуром.
“Где тебя носит, урод?” – думала Лена, стыдливо отходя к другому костру, разведенному поодаль на углу Камергерского переулка; там бард с сухим горбоносым лицом, похожий на старинного лорда, выводил женственно и нежно: “Другие берега, глубокие снега”. Она слушала песню, покачиваясь в такт, как еще несколько женщин, после хлопала, а сама всё это время думала и думала. “Какая же ты сволочь, Витя Брянцев. Это из-за тебя я ночью здесь. Из-за тебя. Но какие благородные люди… Не такие, как ты, дубина”.
Бард сделал громче радиоприемник, вокруг зашикали, замолчали. В Останкине выстрелил гранатомет. Боевики начали штурм и захватили два этажа телецентра.
…Виктор с нажимом потер глаза.
– Парни, вы где гранатомет взяли? – спросил кто-то сурово.
– В гостинице “Мир” подобрали, – ответил тонкий голос.
– А что не так? – спросил другой голос, тоже тонкий.
– А то, что у тебя колпачок не снят с гранаты. Дай лучше мне, я в ментовке служил.
Зачем он тут сидит на жестком краю клумбы? Он словно бы потерял на минуту нить событий, возможно, из-за нахлынувшей усталости. Без оружия… Нелепая безоружная мишень… Или он такой идейный? Да нет, не такой. Здесь большинство наверняка идейнее. Или большинство, как он? Закрутило, завертело, занесло…
– Олесь, а знаешь, на Луне отпечаток моего пальца есть.
– Что за бред? – она фыркнула.
– Послушай, я пальцем в краску, и… луноход на Луну…
– А ты чудак, – сказала она настороженно, слегка отодвигаясь.
– Чудак от слова “чудо”.
Возле подъезда словно объявили антракт во мгле, оживляемой фотобликами и слабо подкрашенной фонарями. Макашов с тремя автоматчиками куда-то ушел.
Виктор прижимался к Олесе теснее и то и дело, закрыв глаза, погружался в вязкую полудрему – сказывались бессонница прошлой ночи и сегодняшний день, не сравнимый ни с какими другими днями. Как много времени прошло с той минуты, когда ему предложили мясо в поезде! Семь часов? Двадцать лет? Сто лет? Вот что значит – время не впустую. Здесь, должно быть, есть какой-то секрет, тайна бессмертия.