1993
Шрифт:
– А построят?
– Мамаша ждет, – добродушно заметил Виктор. – Обещать они могут что угодно!
Миновав библиотеку Ленина и старое здание университета, оказались у гостиницы “Националь”. Подземным переходом Виктор вывел семью на Манежную площадь.
Дул ветер, сильный и упругий, точно с моря. Краснел мрачноватым куличом Ленинский музей. Возле музея кучковался народ и слышалось возбужденное гудение голосов. То и дело, отлепляясь от одной группы, кто-нибудь перемещался в другую.
– Ах, вот куда ты нас вел! – протянула Лена.
– Пап, это не Красная площадь, –
– Щас, щас, щас… Щас на площадь пройдем… – отвечал Виктор сомнамбулически. – Щас…
В два скачка он преодолел расстояние до народа и слился с его гудением.
Первый людской круг был средних размеров – голов сорок.
Здесь громко рапортовал невысокий мужчина в желтой рубахе и серой безрукавке, с седыми волосами, рассыпанными по плечам, и седой бородой совком. Он, как регент, в такт голосу рассекал воздух ребром ладони.
– На Пасху трех монахов в Оптиной пустыни зарезали. Они в колокол звонили, их сатанист резал, а они звонили. Прямо на колокольне резал. На ноже у него были три шестерки. Один монах кровью истекал и всё равно звонил.
– Зарезал, и чего теперь? У нас в Братеево каждый день людей режут, – недовольно сказал кто-то.
– Идею дай! – потребовал другой.
– Боже, очисти нас, грешных! – выдохнула женщина в прозрачном платке и с бумажной иконкой.
– А идея моя простая, братцы и сестренки! Нынче время бесов! В Дивееве матушка Магдалина, ей девяносто четыре, впала в летаргический сон тогда же, на Пасху. Недавно очнулась, всего два слова сказала: “Сентябрь, октябрь” – и дальше заснула. Время бесов… Вот ты, жрец, кому поклоняешься? Не бесу разве?
Вопрос был обращен к крепышу, тоже невысокому. Тот был бритый наголо, в белой рубахе навыпуск, расшитой васильками и маками, но при этом в трениках и кедах. Подбородок его, крепенький и напряженный, как отдельный мускул, украшали несколько жестких и длинных черных волосков.
Крепыш заговорил туго и веско:
– Настоящие русские чтут веру предков. Солнце встало – вот мой бог. Ветер сегодня – тоже бог. В лесу, на реке, в поле – везде духи родные. И я никому не раб. А вы только и знаете, что каетесь без конца. В монастырь всех закрыть хотите. Осенью, двадцать первого сентября, приглашаю на день Сварога. Праздник перелома. Светлые боги ослабнут. Солнечного Даждьбога встретит Марена. Она – богиня смерти. День тяжелый и жестокий. Но язычество не для робких людей. Вся природа – это школа мужества!
– Не пойдем на совет нечестивых! – бородач в безрукавке широко перекрестил язычника. – Мы рабы Божии, но не человеков. Кто на Руси первыми на битву выезжали? Монахи!
– Батюшка, – не удержавшись, спросила его Лена, одновременно смущенно и напористо, – а правда, что яблоки и сливы нельзя сейчас есть?
– Я не батюшка. А ты потерпи, – он повернулся к ней, ласково оглядывая. – До Преображения.
– День плодов, – язычник лязгнул зубами. – Все ваши праздники – наши! Был день Перуна – стал Ильин.
– Да чего ж вам делить тогда? – выкрикнул Виктор.
– Папа, идем! – Таня тянула его прочь.
Ветер внезапным порывом пришел ей на подмогу.
Брянцевы оказались среди
Грудастая юная девица в зеленой футболке с красной звездой, очевидно, их опора, покачивала двумя темными косицами и излагала звонко:
– А третьего выйдем всем миром! “Трудовая Россия” зовет на народное вече! Заранее решили, за четыре месяца, чтобы каждый мог добраться. Захотим – миллион соберем.
– Третьего? Чего третьего? – пронеслось по толпе.
И обратной волной:
– Чего-чего? Октября! Октября третьего!
– Мы девятого мая сто тысяч вывели. Нам от страха Красную площадь открыли. А осенью, третьего, миллион соберем и власть себе заберем. Из капли наше море зародилось! Эту каплю Анпиловым зовут. Он сам ходил с рюкзаком, газету свою раздавал, и потек за ним народ. Сколько нас молотили! В прошлом году мы к Останкину ходили, просили эфира. Палатки поставили. И дальше всё, как в песне: двадцать второго июня ровно в четыре часа… Помните? Помните, что было?
– Таисия Степановна после этого померла, – зазвучало из толпы, – Сорокина!
Заголосили бабули, похожие одновременно на цыганок и матрешек:
– Костей наломали, что хворосту!
– Схватят, раскачают, и о бордюр…
– Всю площадь у Останкина кровь залила, – девица качнула бедрами.
– Даешь Останкино! – выкрикнул Виктор не своим голосом и похолодел, как будто слова вырвались помимо его воли.
– Ты чего, пап? – зашипела ему в ухо Таня.
– Правильно, гражданин. Приходите третьего! Мы в этом году бой дадим. – Звезда на майке у девицы блестела липко и заманчиво, как разрезанная помидорина.
– Жди, пойдет он, – недовольно забормотала Лена. – Пускай в палатке тогда и живет.
– А перед девятым мая украли нашего Анпилова, – продолжала девица. – Рот заклеили, пальцы сломали, двое суток держали за городом. Без него демонстрация шла. Был бы с нами Анпилов – пошли бы на Кремль! Ничего, готовьтесь к осени. А мы и сейчас уже многого добились.
– Чего-о? – вызывающе спросила Лена.
– Чего? А мы, например, тетя, Мавзолей отстояли.
В толпе кто-то засвистел.
– Всё не так! Ленин ваш империю разрушил, – вступил в разговор тонкокостный юноша в черной рубашке. Лоб ему закрывала пшеничная челка. – Ленин народ швырнул в котел революции и сварил, как кусок мяса! Кто царя расстрелял?
– В царе, молодой человек, не было ни капли русской крови, – раздельно произнесла девица.
– У вас… – юноша быстро покосился на нее. – У вас звезда пятиконечная. И над Кремлем звезды. Под этим знаком русских косили!
– А у вас-то знак какой? – возмутилась одна из бабулек. – Как у фашистов! Тьфу!
– Это звезда Богородицы!
– А Богородица русская была? – дал петуха какой-то дедок.
– Сегодня в Кремле – новые большевики, – говорил юноша упрямо. – Их внуки родные. Взять Гайдара…