1993
Шрифт:
– Эге-ге-гей! – загоготала голова.
Виктор выбрался на берег и начал хлопать слепней, осыпая теплую Лену колючими каплями.
– А ты почему в воду не идешь? Освежись. А то солнечный удар хватит.
– Замолчи! У меня мать умерла от солнечного удара.
– Извиняюсь, не знал.
Уселся рядом на полотенце, прижался, отвратительно сырой и скользкий. Вяло хлопнул еще одного слепня у себя на животе, взял в щепоть, жужжащего, стряхнул щелбаном. Слепень отлетел в воду и забарахтался, так что побежали тонкие круги. Лена хотела встать, окунуться хотя бы, но почему-то осталась.
– Огурец не захватили, – деловито прочавкал; из-под мышки густо рыжели мокрые кудри.
– Огурцы?
Лена не могла оторваться от этих кудрей, не могла и не хотела, смотрела с отвращением, потянула носом – и вдруг поняла, что безумно хочет его.
– Вить, – она откинулась на полотенце. – А показать мою грудь?
Он молниеносно повернулся, спросил глазами, она зажмурилась в подтверждение. Он сам приподнял одну чашечку и подул; или просто, сильно втянув воздух, выдохнул восхищенно.
“Никого тут нет. Так и надо. Надо до свадьбы. Поймет, что я не девочка. И не женится? Правда всегда важнее. Лучше сейчас. Сейчас, когда меня к нему… потянуло… Или это солнечный удар?”
Виктор сдвинул лифчик ей на горло, как когда-то Костя, и разглядывал. Он держал в растопыренных пальцах левую грудь и, кажется, не торопился перейти к правой. Лена рванулась, опрокинула его затылком в песок, быстро поцеловала в шею, в жилку у виска.
– Помочь тебе? – точным движением руки нырнула под его плавки: сырые кудри, огурец…
Шумный всплеск.
Над водой плыла лысая розовая голова. Старичок деликатно кашлянул и проплыл.
Лена, вскочив, одевалась не глядя:
– Черт! Ну что ты творишь? И еще эти слепни! Вечно эти слепни!..
В конце сентября сыграли свадьбу. Виктор был в угольно-черном новеньком костюме с бабочкой, Лена в белом платье с гипюровой фатой. Отметили в небольшом кругу. Валентина пришла с сумкой пирогов и дочерью Светланой – тогда еще незамужней: пухлая студентка, обиженная мордочка; по-настоящему она сдружилась с Леной чуть позже, сама выйдя замуж. Мать Виктора Вера приехать не смогла из-за хвори, но передала невесте свой гранатовый браслет с Изкой, бойкой рыжухой, из молодых да ранних, в свои девятнадцать уже поменявшей мужа.
– Желаю вам долгих отношений, – Изка говорила развязно. – Долгих, ребята! Не успели зажить одним домом, смотришь: кошка с собакой. И как такие разные отыскались! У вас свадебка тихая, это правильно. У меня – ходуном всё ходило, народу тьма, Витька не даст соврать. А расплевались – и перед людьми стыдно! Муж горячий был, вот и прикипела. Оба слишком горячие – быстро остыли. Витька-то, небось, кипяток? – спросила она Лену, заговорщицки понизив голос, но так, что остальные услышали.
Лена спрятала глаза.
– Наша девочка не из таких, – Валентина осуждающе покачала головой.
– Каких таких, мать? – Изка наползла на стол, сдвигая тарелки. – Эх, родная… Ты что думаешь, как раньше в деревне, до брака ни-ни? Ребятки! Знаю, дорогие вы мои, бывает, с первого раза так понравится… начали встречаться, и больше, и больше нравится, и так друг с дружкой хорошо выходит, что побежали жениться…
Виктор
– Главное: не обольщаться! Как говорится, где очарование – там и разочарование! – Изка подняла правую руку, погрозив неизвестности указательным пальцем. – Я недавно, когда второй раз замуж пошла, даже не наряжалась. Сели вдвоем, и тут свет отключили. Распили мы шампанское впотьмах и спать легли. Гостей не звали, чтоб не сглазить. Может, в этот раз больше повезет! А тебе, Витька, точно повезет больше моего! Горько, ребята!
– Целуйтесь! – подхватила с каким-то легким ехидством Света.
– Горько – теперь можно. – Валентина глянула на Изку внушительно. – Теперь им можно – и горько, и по-всякому.
Виктор и Лена встали, неуклюже столкнулись носами и покраснели под общий смех.
– Одна сатана, – сказала Валентина, добродушно посмеиваясь.
– Может, хочешь спеть? – тихо спросила Лена, когда поцеловались.
– Не время, – в тон ей ответил Виктор.
Лишь ближе к ночи он вдруг выпрямился и кашлянул, как будто рявкнул. Выждал полминуты, словно накопив горловой гущи, и затянул мягко, но с тайной властью в голосе:
Живет моя отрада в высоком терему,А в терем тот высокий нет ходу никому…Валентина сочувственно вздохнула. Изка невпопад повторяла отдельные слова, подперев тяжелую голову кулаком.
– Была бы только тройка, да тройка побыстрей! – Виктор на взлете голоса изо всей силы хлопнул в ладоши.
Все захлопали. Лена с достоинством слушала эти хлопки, которые предназначались и ей.
Гости ушли после полуночи. Лена долго стелила постель, поймала себя на том, что руки дрожат. Заперлась в ванной, лежала в пене, кружевной, как фата. Выключила кран, когда вода стала подбираться к лицу…
Виктор сидел на краю кровати в трусах и майке при зажженном зеленом торшере с книжкой стихов Роберта Рождественского “Радиус действия”.
Села рядом в ночной рубахе, заглянула через плечо:
– Нравится?
Он захлопнул книгу так гулко, словно до этого глядел в нее, не читая:
– Я пулей, душ приму…
Лена погасила свет, забралась под одеяло, в первую минуту снежно охладившее, подтянула колени к подбородку. “Ерунда, ерунда”, – твердила сквозь крупную дрожь, от которой все мысли пропадали. Скрипнула дверь, в темноте Виктор казался подросшим, высился папуасом в набедренной повязке полотенца, и почему-то от него гораздо сильнее пахло спиртным, как если бы душ был из водки. Лене стало смешно и чуть легче: “Может, ничего и не заметит”.
– Дай-ка я тебя обниму! – он сдернул одеяло.
Она заранее вскрикнула. Он действовал заправски – довольно ловко, но до обидного механически, точно бы на десятом году брака. А на самом деле – он много раз воображал этот событие и сейчас по-прежнему ощущал себя внутри фантазии. Он давил и тряс ее, как неживую, боясь выскочить из уверенного ритма, и, сбившись, вернуться в жизнь. Всё кончилось быстро. Виктор протяжно зашипел в ее волосы, затем приподнялся на локтях, вглядываясь сквозь темноту. Спросил, придавая голосу романтичность: