Шрифт:
Леонид Сергеевич Соболев
"2-У-2"
В коде дружеских позывных под этим наименованием числились в эскадрилье младшие сержанты Усков и Уткин. Прозвище это родилось под крылом самолета, в ожидании боевого вылета. Кто-то спросил:
– А вот еще загадка - как вернее говорить: "стрижка и брижка" или "стритье и бритье"?
– Старо!
– закричали все.
– Тогда поновее: "Усков и Утков" или "Ускин и Уткин"?
– Проще: "два-У-два", - густым басом сказал штурман эскадрильи, и всем это понравилось, даже самим сержантам.
До
Девятнадцать лет... Удивительный возраст! Силы твои еще незнакомы тебе самому, и ты уверен, что можешь совершить много, над чем человек постарше призадумается. Сердце еще горячо, как неостывшая сталь отливки, и силы вскипают, ища выхода в действии. И всё - наружу, всё - на воле: любовь, отвага, гнев, ненависть - все чувства видны в блистающих глазах и стремительных поступках.
До того как получить самолет, Павел Усков и Иннокентий Уткин два месяца томились в аэродромной команде, и два месяца подряд они ходили то к майору, то к военкому, говоря все одно и то же: оба пришли сюда добровольцами, до призыва, оба - комсомольцы, оба имеют диплом пилота, полученный в осоавиахимовском клубе, и за обоими уже по шесть самостоятельных вылетов. Следовательно, им надо немедленно дать по боевому самолету. И всякий раз военком терпеливо разъяснял им, что каждый должен воевать на своем посту, что "вывозить" их на боевом самолете сейчас не время и не место и что он с охотой пошлет их в школу. Майор же сухо и коротко отсылал их на аэродром и однажды, потеряв терпение, пообещал посадить их под арест за обращение к нему не по команде. Они вышли из землянки штаба строевым шагом, в ногу, молча. И только у самых мастерских Уткин мрачно сказал:
– Добились, пилот Усков... Люди воюют, а мы, того гляди, присядем.
– Вынужденная посадка, - бодро ответил тот.
– Взлетим еще, пилот Уткин!
– Пожалуй, не взлетим, а вылетим: из эскадрильи в пехоту, - махнул рукой Уткин.
Однако, видимо, несмотря на угрозу "вынужденной посадки", Ускову удалось поднять упавший дух друга, потому что, дав командованию недельку передышки, оба вновь предстали перед военкомом и майором. На этот раз они просили не два, а всего один самолет, и каждый из них просил его не для себя, а для друга. Это был тактический ход, придуманный Усковым, и оба сошлись на том, что ход этот гениален.
– Пилот Уткин, товарищ майор, в аэроклубе был отличником, - докладывал Усков.
– У него в Симферополе мать и сестра остались... так что, понятно, драться он будет хорошо...
Уткин, наклонившись к военкому, между тем негромко говорил:
– Павка, то есть пилот Усков, товарищ батальонный комиссар, летает прямо классно... Два брата на фронте... танкисты... Мы хотели просто в окопы проситься, но какой же смысл? Усков один с воздуха больше набьет, верно же, товарищ батальонный комиссар? Это же простой расчет...
– Кого бы из нас ни выбрали, товарищ
– Как тигры, - добавил Уткин.
– Какие тигры?
– спросил майор сердито.
Уткин опешил.
– Обыкновенные, товарищ майор...
– А вы тигров в воздухе видали? Мелете, сами не знаете что...
Майору было не до юнцов с их просьбой. Утром со вторым звеном не вернулся Савельев, а Панкратов едва довел свой самолет, получив два ранения. Это было в дни первого натиска немцев на Севастополь, и самолеты эскадрильи день и ночь штурмовали на шоссе немецкие колонны, расстреливали врагов в окопах и возвращались на аэродром только за горючим и боеприпасами. Летчики вылетали на штурмовку по пять-шесть раз в день, сильно уставали, эксадрилья несла потери Майор открыл уже рот, чтобы приказать не путаться тут под догами, когда военком вдруг спросил Уткина:
– Так сколько у вас вылетов в клубе было?
– Шесть, - поспешно сказали оба враз.
– Шесть?
– изумился военком. Я думал, пять... Ну, коли шесть, ничего не поделаешь, придется подумать... Ну-ка, выйдите да обождите за дверью...
Он смотрел на них, хитро улыбаясь, и сердца комсомольцев дрогнули. Насмешка была очевидной. Они четко повернулись и вышли.
Минут пять они стояли у землянки в страшном волнении, без слов, только вытирая со лба пот. Наконец их позвали.
– Дадим вам самолет, один на двоих, - сказал комиссар серьезно, - В свою очередь будете летать, понятно?
– Понятно, - ответили оба, не понимая, откуда привалило им счастье. Но тотчас все стадо ясно. Майор, сказал, что он решил использовать для боевой службы учебный самолет У-2, который был в эскадрилье для связи и полетов в тыл, - как раз такой, на каком они учились в клубе. Им поручалось кидать по ночам на передний край немцев бомбы и гранаты. Военком подымется сейчас с каждым, проверит их летные качества, после чего им дадут минимальный срок на отработку ночных полетов и пошлют в боевой вылет.
– Только не деритесь вы там, как тигры, - хмуро закончил майор.
– Тигр - животное трусливое. Он только голодный в атаку ходит, понятно?.. Сказали бы просто: будем драться, как комсомольцы, вот и было бы все ясно... Подумаешь - тигры!..
Друзья покраснели.
– Это они в газете вычитали, - пришел к ним на помощь военком.
– Я и сам недавно где-то читал: "Наши крылатые соколы, как тигры, ринулись на фашистских гиен..." Прямо зоопарк, во как пишут!
Майор засмеялся - первый раз за день - и легонько подтолкнул военкома к двери:
– Ну, сажай своих тигров на самолет... Приду взглянуть...
Время было горячее, немцы окружали Севастополь, и дорог был каждый самолет, даже учебный. Мысль военкома понравилась майору, и он сам нашел время заняться а "тиграми" ночными полетами. Оба взялись за дело с удивившей его яростней страстностью, и скоро старенький учебный самолет, который в эскадрилье называли "телегой" или чаще "загробным рыданьем", нетерпеливо пошел на свою первую ночную "штурмовку". Его вел Усков, а на пустом сиденье второго летчика стояла корзина с малыми бомбами, с гранатами, "зажигалками" и пачками листовок.