200% свободы
Шрифт:
– Право, я ничего здесь не вижу, – продолжал бормотать Геллер, рассматривая пленку со всех сторон. На ней был четко изображен человеческий череп, снятый в профиль.
– Для того чтобы вам было понятно, в чем дело, я вам покажу аналогичный снимок головы нормального человека.
Кегль протянул профессору вторую пленку, и, когда тот взглянул на нее, а затем на первую, из его горла вырвался странный шипящий звук. Он вдруг увидел, что едва заметная тень, представляющая мозговое вещество у нормального человека, занимает всего около половины объема черепной коробки.
– Когда я отдал рентгеновский снимок Леонора специалистам, они пришли в ужас. Они не только установили, что его мозг больше и плотнее, чем обычно, но что в нем совершенно отсутствуют подкорковые области. А это значит, что парень совершенно свободен от каких бы то ни было эмоций. Вы представляете, что это значит?
В этом пункте в разговор вмешался директор Роберт Гудмейер.
– Это значит, дорогой, что он может только рассуждать и ни черта при этом не чувствовать. Побольше бы нам таких уродов, а, Геллер!
Он разразился громовым хохотом.
– Странный случай, – сказал Геллер и вопросительно посмотрел на Кегля.
Тот пожал плечами.
– Ничего странного нет в том, что фрау Гейнтц родила урода. Ведь она пережила атомную бомбардировку Нагасаки.
– Ах, вот оно что…
– А всякие пацифисты вопят о том, что атомная война антигуманна! – продолжая хохотать, рычал Гудмейер. – Теперь ясно, что только благодаря войне может возникнуть более совершенная раса людей. Вот таких толковых парней вроде Леонора. Теперь понятно, как возникли современные люди. Эволюция по Дарвину – чушь. Просто обезьяны откуда-то получили хорошую дозу радиоактивности и стали рожать уродов, то бишь нас! Ха-ха-ха! Представляю, как чувствовала себя мамаша-обезьяниха, родив бесхвостого, безволосого, головастого малыша, который вскоре стал повелевать всем обезьяньим царством. А ведь есть такая теория происхождения людей!
Геллер молча кивнул головой.
– Так вот, следующим этапом будет раса леоноров. Ух как заработают все наши научные учреждения и конструкторские бюро! Вот будет любопытный мир! Просто мурашки по телу бегают. И на кой черт тогда будут нужны всякие электронные машины? Один Леонор заменяет сто таких машин. Представьте себе, что наша фирма располагает десятком леоноров…
И директор пустился в пространные рассуждения на тему о процветании его фирмы, если в результате будущей термоядерной войны будут возникать живые мыслящие машины.
VI
Они сидели рядом на веранде пустынного загородного кафе. Эльза курила сигаретку и иногда насмешливо поглядывала на Леонора, который рассеянно смотрел куда-то вдаль.
– О чем вы сейчас думаете, Леонор?
– О том, как странно устроен мир.
– Странно? Что же в нем странного?
– Мне совершенно не понятно, как вы, люди, так страстно любящие жизнь, делаете все возможное, чтобы приблизить смерть.
– Я что-то не очень хорошо вас понимаю. Кто стремится приблизить смерть? Я?
– Нет,
– Ну, не обращайте на них внимания. Что касается моего отца, то он просто выжил из ума.
Эльза залилась громким веселым смехом и положила руку на плечо Леонора.
– Он просто старый дурак. Все деньги, деньги, еще раз деньги. И страх, что эти деньги отберут у него какие-то коммунисты.
– А зачем ему деньги? Разве вам не хватает?
– Что вы, Леонор! Если бы мой милый глупый папочка в один прекрасный день взял бы их все из банка, то ими можно было бы оклеить все двадцать комнат нашей виллы в Горовитце и еще осталось бы на приличную жизнь десяти поколениям его потомков.
– Так в чем же дело?
– А вот в чем… – Эльза повертела пальцем у лба. – Историческая традиция, наследственный идиотизм, беспричинный страх. И еще черт знает что. Но только не думайте, что я такая. Наше поколение совершенно иное. И мне так противно, что мой отец впутался в эти грязные атомные дела из-за денег.
Эльза вдруг обняла Леонора и, прижавшись к его щеке, шепотом произнесла:
– Мне так не хочется умирать от атомного взрыва, Леонор…
Он осторожно отстранил девушку от себя.
– А какая разница, от чего умирать. Ведь умирать все равно придется.
– Но лучше позже, значительно позже. Хочется пожить, многое увидеть, многое почувствовать. Жизнь интересна и прекрасна, ведь правда, Леонор?
– Н-наверное, – неуверенно произнес он.
Эльза резко отодвинулась от него и сказала:
– Вы какой-то странный, Леонор. И в гимназии вы были странным. И здесь. Неужели вам безразлично, когда умирать?
Он ничего не ответил.
– Скажите, вам не страшно умереть?
– Нет, – едва слышным шепотом произнес Леонор.
– И даже от атомного взрыва?
– Нет.
– Боже мой, вы врете!
– Нет, не вру. Я просто не знаю, что такое «страшно».
Глаза девушки наполнились ужасом. Леонор смотрел на нее спокойно.
– И вы не пожалеете расстаться с этим голубым небом, с этими цветами, с этой аллеей?
– Я не знаю, что такое «пожалеть»…
– И вам безразлично то, что рядом с вами я?
– Я не понимаю, что такое «безразлично»…
– Ну допустим, вы не понимаете. Но ведь любили вы кого-нибудь?
– Я не понимаю, что такое «любить»…
Эльза поднялась из-за столика и сделала несколько шагов в сторону.
– Боже мой. Вы ужасный человек. Вы страшный человек. Для чего вы живете?
– Чтобы решать сложные задачи. Чтобы разбираться в запутанных технических и научных проблемах.
– Для чего все это?
– Я просто иначе не представляю смысла жизни.
– И вам не кажется, что это…
– Я понимаю, что я не похож на всех. Но я ничего не могу поделать. Есть слова, которые я понимаю. Я так же, как и все люди, понимаю, что такое теорема, что такое логика, что такое доказательство, что такое машина, что такое реакция… Но есть слова, смысл которых для меня не ясен. Я не знаю, что такое любить, что такое привычка, что такое страх…