2007 № 07
Шрифт:
Снеговы поселяются в Калининграде. (Еще один необычный город в его судьбе.) Теперь делом жизни Снегова становится литература. Нестесненная мысль писателя уносится в отдаленное будущее (подальше от тяжких испытаний действительности?), и так хочется видеть его разумным, прекрасным. Поспевает фантастический роман «Люди как боги»…
Впрочем, не забыта и физика. Великая атомная эпопея ХХ века продолжает волновать Снегова. Он пишет повесть «Прометей раскованный» — о первооткрывателях ядерной энергии. Тут действуют в своих лабораториях знаменитые ядерные физики Резерфорд, Бор, Ферми, Штрассман, Чадвик и другие. О советских атомщиках Снегов не пишет: тут всё сплошь секретно, цензура не пропустит. «Прометей» выходит в 1972 году и вызывает большой интерес у читателей. Один из них звонит Снегову в Калининград и предлагает приехать в Москву для очень важного разговора. Это не кто иной, как Яков Борисович Зельдович, главный теоретик атомного проекта в СССР. Больше часа продолжается разговор в
И все же что-то сдвинулось. Спустя какое-то время пришла телеграмма от другого атомного академика Георгия Николаевича Флерова с просьбой срочно приехать в Дубну. Флеров решительно отмел сомнения Снегова: «Вы реабилитированы, вы физик и писатель, грех не использовать такое неординарное сочетание. Я беру на себя пробивание книги».
И пробил! Разрешение на книгу было спущено «с небес» на грешную землю. Флеров не только рассказал Снегову массу важных подробностей, но и организовал встречи и беседы с другими виднейшими атомщиками. Результатом этих встреч стала первая документальная книга о создателях советского ядерного оружия и атомной энергетики — книга Сергея Снегова «Творцы», опубликованная в 1976 году в журнале «Знамя», а затем вышедшая отдельным томом. Книга читается как увлекательный остросюжетный роман. Жаль только, что сюжет обрывается 1945-м годом. Снегов написал и вторую часть «Творцов» — о дальнейших исследованиях и разработках, но на эту часть разрешение не было дано, она так и осталась неопубликованной.
В 1980-е годы выходят одна за другой научно-фантастические книги Снегова, он становится корифеем этого жанра. Летом 1980-го ему исполнилось семьдесят. Я поздравил Сергея Александровича телеграммой. В ответ пришла бандероль с книгой и запиской: «Дорогой Евгений Львович! Сердечное спасибо за поздравление! Печально все-таки — тащить на плечах такой груз годов. Но и отрадно — не отдал по этой длинной дороге концов, по-вашему, по-морскому, а по-нашему, по-интеллигентному — не откинул копыта, не сыграл в ящик, не дал дуба, не натянул на плечи деревянный бушлат и т. д. — много хороших синонимов для нехорошей сей операции. Посылаю Вам новую книгу — в основном сокращенный вариант «Творцов», но и много нового. В октябре собираюсь в Москву. Душевно Ваш С. А. 6.IХ.80».
Я созвонился со Снеговым. Сергей Александрович пригласил нас с Лидой на Куршскую косу, на турбазу «Дюны» — они с Галиной Николаевной снимали там дачный щитовой домик из двух комнат.
Снегов в те дни читал труд Льва Гумилёва. Он находил интересной гумилевскую идею о пассионарных волнах как некоей двигательной силе истории. А вот рассуждение о значении степи в русской истории казалось Снегову натянутым, чрезмерным.
«А знаете, — сказал он за вечерним разговором, — Гумилёв однажды вызвал меня на дуэль. Мы вообще-то сдружились в Норильске. Бараки у нас были разные, но зона-то одна. Характер у Льва был, скажем так, весьма сложный. Мы много спорили. В чем-то сходились, ну, например, в том, что в ортодоксальном марксизме есть элемент фантастики. В чем-то расходились, скажем, в оценке взглядов Ницше и Монтеня. Это были всегда очень животрепещущие для зоны темы… Да, так вот. Один из нас, Евгений Рейхман, инженер-металлург высочайшего класса и к тому же знаток итальянского Возрождения, затеял конкурс норильских поэтов. Соискатели представляли по нескольку стихотворений — анонимно, под девизами, — и оценивались они по двенадцатибалльной системе. Жюри было строгое и компетентное, в него входили, кроме Рейхмана, профессиональные литераторы. Всем было ясно, что победит Лев Николаевич. Первое место ему полагалось не только от природы — ну как же, сын таких прекрасных поэтов, — но и потому, что он и впрямь писал очень хорошие стихи. И вдруг, совершенно неожиданно, первое место присуждают мне — 8,7 балла, а у Льва — 8,2. Другой на его месте посмеялся бы, а Лев прямо-таки взъярился. Кричал, что это нечестно… что он на воле непременно станет писателем, а я всего лишь физик и дилетант в литературе, на воле в лучшем случае буду работать в науке… Вот такая размолвка… А через несколько дней мы схватились в другом споре — на богословскую тему, и Лев обвинил меня в том, что я оскорбил его религиозное чувство. Ничего обидного я ему не сказал, но таков уж его характер: вспыльчивый, нетерпимый… Словом, он вызвал меня на дуэль. Я вызов принял. Но на чем же драться? Где взять — в лагере! — шпаги или дуэльные пистолеты? Лев кипел, кипел и наконец предложил отложить дуэль до будущих времен, когда мы будем на воле. Вот такая история».
«Но вы встретились с ним, когда освободились?» — спросил я.
«Встретились. — Снегов тихо посмеялся. — Двадцать лет спустя, в шестидесятые годы. Мы с Галей приехали в Ленинград и навестили Льва Николаевича. Он профессорствовал в ЛГУ. И набирал известность как оригинальный историк. Да, мы побывали у него, он жил тогда на Московском проспекте в небольшой комнатке, заваленной книгами. Пустились, конечно,
Три дня мы гостили у Снеговых на турбазе на Куршской косе, и эти дни навсегда остались со мной как одно из самых ярких событий жизни.
В 1994 году Сергей Александрович скончался. Книга его воспоминаний «В середине века (в тюрьме и зоне)» вышла в Калининграде два года спустя.
Галина Николаевна пережила мужа на несколько лет.
Люди смертны. Но их души… Конечно, это из области иррационального, вопрос веры, а не знания, но хочется верить, что души не исчезают бесследно. Что они встречаются… Особенно души, познавшие Большую Любовь…
Есть у Снегова фантастический рассказ «Умершие живут». Ученые-физики братья Рой и Генрих (излюбленные персонажи, проходящие через многие снеговские рассказы) занимаются расшифровкой излучений человеческого мозга. Волны мозга, излученные в космос, фиксируются на стереоэкране — это огромная мешанина неясных голосов, лиц, строений. Но в этом «шуме» выделяются и опознаются братьями излучения выдающейся интенсивности, они принадлежат давно умершим людям, чей мозг генерировал особо мощно. Так они, Рой и Генрих, опознают (и видят на экране) знаменитого Пьера Ферма в тот счастливый день, когда он нашел доказательство великой теоремы. Видят и опознают Франсуа Вийона, в тюрьме читающего свои стихи сокамерникам в тот день, когда ему заменили виселицу десятилетним изгнанием из Парижа…
Мне кажется, что где-то в галактическом пространстве мчатся излучения мощного мозга Сергея Снегова.
РЕЦЕНЗИИ
Александр ЗОРИЧ
РИМСКАЯ ЗВЕЗДА
Москва: АСТ — Хранитель, 2007. — 288 с.
(Серия «Интеллектуальный детектив»).
5000 экз.
Доля фантастического в новом романе Александра Зорича относительно невелика: поэт Овидий Назон пережил маленькую одиссею после того, как в реальности-1 его биография должна была исчерпаться, а Гай Юлий Цезарь мало того, что миновал последний срок, еще и стал чем-то вроде божества-покровителя Римской цивилизации. Зорич дает ссыльному поэту, из которого Иосиф Бродский сделал почти что советского человека, прийти к согласию со своими врагами и со своими властями. В этом нравственном изменении — суть книги. До отправки в провинциальный город Томы Овидий был одиночкой-в-людской-массе. Человеком на особицу. Немножечко сластолюбцем, немножечко баловнем судьбы, ужасным фрондером и даже чуть-чуть диссидентом. Патриархальные основы имперского строя его нимало не интересовали. И лишь донос человека, считавшегося другом, ссылка, а затем изощренное издевательство все там же заклятым другом, «поставленное», как ставят спектакли, воспламенили в поэте ярость и ненависть, способствовавшие дальнейшей метаморфозе. Овидий проходит стадии воина, беглеца, мстителя и, местью своей доведенный до полной духовной немоты, томясь в страшной дыре и наблюдая за врагом, сидящим рядышком, находит в себе силы простить предателя, — ради того, чтобы в нем самом душа не умерла. Отказ от мести в нашей фантастике, наполненной призывами «убей гада или он убьет тебя!» — случай уникальный. А уж отказ от зла ведет к прощению и принятию родного мира. Овидий впервые осознает собственную судьбу как часть огромной всеримской судьбы.
«Римская звезда» достойна серьезного и основательного литературоведческого разбора. К настоящему времени это, может быть, лучшая работа А. Зорича. Рядом можно поставить только дилогию о Карле Смелом, но если там текст был наполнен хаотическим мраком творческого роста, то здесь повествование освещено отблесками истины.
Дмитрий Володихин
Сергей и Елена ПЕРЕСЛЕГИНЫ
ВОЙНА НА ПОРОГЕ. ГИЛЬБЕРТОВА ПУСТЫНЯ
Москва: Яуза — ЭКСМО, 2007. — 640 с.
(Серия «Война. Имперский генеральный штаб»).
5000 экз.
Эту книгу можно рекомендовать только фанатичным поклонникам творчества С. Переслегина (а таковые есть). Всем же остальным стоит держаться от нее подальше. Ну хотя бы, чтобы не разочаровываться в талантливом аналитике и оригинальном мыслителе.
«Война на пороге…» не заслуживает даже названия романа. Это то, что в советской критике обозначалось снисходительно: «слабо беллетризованный трактат». А еще перед нами новое воплощение «фантастики ближнего прицела», так сказать ее реинкарнация в новых исторических условиях. Но если раньше «мастера» такой НФ сочиняли про «любимый лунный трактор», то теперь они рассуждают о политтехнологиях и войнах спецслужб. Однако от этого чтение увлекательнее не становится.