2010 № 1
Шрифт:
— Жрать-то нечего! Рыбы в реке совсем нет. Чем дальше на север, тем лес нищее! А нам еще полмесяца плыть!
— Не кричи, сынок… — Хватается за сердце мама. Уговаривает: — Надо всем вместе держаться. Мы же семья.
— Мама, так мы все умрем. Работаем-то только мы с Витей, — сквозь зубы цедит брат. Крутит головой, прячет глаза, видно, что ему не по себе. — Да ты. От других никакого толку. Давай на следующей стоянке хотя бы младших, Нинку с Сашей оставим. Их конвой не обидит, они же маленькие. Куда в детдом определят, им так самим
— Я никого не оставлю, — шепчет мама. Прибирает, как наседка цыплят, под себя младших. — Никого. Или все доплывем. Или умрем. Все вместе…
Ошиблась мама. Саша от голода, холода, неустроенности заболел и сгорел простудой, изошел кашлем за несколько дней. Как лечить ребенка на плоту, если от голода всех шатает, небогатую одежку не высушить и отставать от других нельзя?
Но даже тело ребенка мама не бросила. Довезли до места ссылки, там и похоронили.
А старшие пошли горбатиться в артели золотодобывающие да рыбачьи. То ли замаливали свою вину, то ли ответственность так въелась в плоть малолетних сибирских мужичков, но подняли они сестренок, а Нину вообще, единственную в семье, выучили до высшего образования.
Сначала педучилище, потом институт. Десятилетия преподавала биологию. Вышла замуж за ссыльного украинца из-под Чернигова, родила. Вырастили славного задиристого мальчишку. Пережили, перегоревали смерть сына в Афганистане. Через полгода не выдержало сердце у мужа.
Чтобы не остаться на старости лет одной, взяла из детдома девочку. Тянула из последних жил, все ей отдавала. Но грянули девяностые, накопления сгорели.
Пенсию назначили не сравнимую с советскими временами, такую, что только нищенствовать.
А падчерице, которой хотелось обеспеченной жизни, со временем приемная мать стала помехой.
И вот на старости лет приходится умирать в чужом доме…
На деревню обрушился проливной осенний дождь, стучал в стекла, барабанил по гнилой, разваливающейся крыше. По стенке потекла струйка воды. Еще одна.
Сосна под окнами багровела устремленным в хмурое небо стволом и пахла так же остро и больно, как плоты из детства…
Шишок протянул короткий, с темной и узловатой, как кора, кожей палец к кнопке звонка. Послушал доносящийся, словно издалека, проигрыш мелодии. Еще раз. И еще.
Открылась внутренняя, деревянная дверь. Гостя долгое время внимательно рассматривали, а он смирно и стойко терпел на коврике.
Наконец скрежетнул засов. Туша хозяина выкатилась к порогу, нависла над мастером.
— Ну! — рыкнул лысый детина, будто не узнавая. — Чего надо?
— Так работу посмотреть, — робко выдохнул Шишок. — Там не провисло, не просело что? Поправить…
— Да там уже делать нечего, — хмыкнул хозяин. — После того как ты мне все запорол, уже ничего не исправить. Одних материалов на две штуки баксов было! Кто мне их теперь вернет? Ты, что ли?!
— Быть
Шагнул вперед. Уперся в широкую, со штыковую лопату, ладонь.
— Э, нет. Теперь я тебя к себе не пущу. Хватит. Набедокурил.
Постояли, рассматривая друг друга. Петр — насмешливо, мастер — непонимающе.
— Ну дак, — помялся, переступая с ноги на ногу, Шишок. — И что теперь делать?
— Что делать? Я не знаю, что делать. На тяп-ляп, кое-как мне антресоль срубил, а теперь еще спрашиваешь?
— Ну, если что, я ведь поправлю, — успокоился и догадливо из-под кустистых бровей глянул на заказчика мастер. — Давай посмотрю, и разберемся.
— Уже не надо! — помахал перед его носом указательным пальцем Петр. — Теперь других звать придется, после тебя все переделывать. — Резюмировал: — В общем так, за испорченный материал я с тебя возьму…
Он окинул гостя взглядом от бейсболки до странной, похожей на лапти обувки. Разочарованно покачал головой:
— Ну, пять тысяч рублей. — Добавил страшную для мастера угрозу: — А в залог пока возьму твои инструменты. Хоть они таких денег не стоят.
Впрочем, рук к ящику протягивать не стал. Стоял горой над Шишком. Ждал: то ли возмущения, то ли бегства. Но явно не того, что последовало…
Леха был хорошим ментом. «Правильным». Такие тоже встречаются. «Еще» или «уже» — трудно сказать, это только время покажет. Вверенный участок он изучил пока не всесторонне, но про дважды судимого Петра Шашкова был в курсе, пока с расстояния, но внимательно к нему присматривался.
Про выселенную бывшую хозяйку тоже знал, собирался в это дело вмешаться, хотя не понимал, как к проблеме законным порядком подойти. Чтобы решить ее на правовой основе, позитивно и без дальнейших серьезных проблем для Нины Ивановны.
Во дворик заходил постоянно. Общался с пенсионерками на скамеечках. Соседями. Собирал информацию. Обдумывал ее.
Заодно гонял бомжей. Нечего им делать, справедливо считал участковый, на подведомственной территории. У них там вши, чесотка, туберкулез, неизвестно какие болезни. А тут дети играют.
В этот визит Алексей все же решился навестить Веру с супругом. Для начала просто поговорить с ними. Присмотреться. Может, удастся пристыдить и все обойдется без излишних движений?
По-разному в жизни бывает.
Даже так, как оно на этот раз произошло.
Неожиданно для всех участников истории.
Кроме Шишка, конечно. Который в этот самый момент тоже вспомнил Нину Ивановну.
— Маму, значит, то есть тещу в ссылку умирать отправил? — неожиданно и без всякой связи с прежним разговором обвинил Петра стоящий перед ним, а если учитывать разницу в росте, то под ним, недомерок.
— Чего? — возмутился тот наглости плотника. — А я ведь тебе денег еще хотел дать! Ну, если так, то пошел на хрен!