2012
Шрифт:
– Ты классно трахаешься, - сказала Бранка, осветив солнцем тот нежный росток в тайном саду мужского самосознания, который у некоторых не увядает даже на смертном одре.
– Но выглядишь ты, как бродяга. И от тебя воняет.
“Спасибо, дитя мое, - подумал он, отводя взгляд от ее промежности, туго обтянутой черной материей, а вслух сказал с достоинством.
– Я на войне.
– Тем более, - заметила Бранка.
– Хочешь, я полью тебя из ведра? Тогда, когда тебя убьют, ты будешь чистым.
Он посмотрел ей в лицо, ища признаков насмешки, но никаких признаков
– Мне плевать. Никто не облизывал меня при жизни, никто не будет нюхать меня после смерти. Мне плевать, что думают другие люди, а червям все равно. Мне все равно, что ты думаешь обо мне. Ты понимаешь меня?
– Да, я понимаю тебя, - сказала Бранка.
– Ты уркан, волк, какая тебе разница, что думают люди? Тебе не нравится их запах. Мне тоже не нравится. Но я мою свою задницу - для тебя.
– Хорошо, - усмехнулся он.
– Я помою свою - для тебя.
– Ты можешь отрастить бороду хоть до пупа, - повысила голос Бранка.
– Ты мне все равно нравишься. И мне нравится, как ты пахнешь. Но если я здесь - ты должен обращать на меня внимание. Я тоже на войне.
– Принято, - серьезно кивнул он.
– Давай свою рюмку.
Стемнело, и они зажгли свечи. Затем Бранка, демонстрируя приверженность идее и переодевшись в одну из его рубашек, занялась стиркой, сняв с себя комбинезон и насильно содрав с него футболку, а он взялся за рукопись - чтобы не мозолить глазами ее ягодицы, но постепенно увлекся и выпал из реальности.
“Поскольку у меня не было другого материала, кроме самого себя, - написал Бакула, - я начал строить новый мир из самого себя. Поскольку все человеческое было мне чуждо, значит, я был не вполне человеком. Но стать человеком вполне значило стать именно тем, что я презирал. У меня не было другого выхода, кроме как очиститься от всего человеческого и стать вполне тем, чем я был на самом деле. Я был городом, погребенным в песках, я должен был стать ветром для самого себя, чтобы восстать над пустыней.
Мне было сорок лет, я познал все, что пытливый ум, вооруженный телом, может познать за этот срок, я понял, что и сорок сороков не дадут урожая истины, что знание тщетно. Я решил стать ветром, который не возвращается на круги своя, ветром для самого себя. Я ушел в горы, я забросил пустую побрякушку алхимии, я решил сам стать ретортой для возгонки философского камня.
Я размышлял, что делает человека рабом? Рабом других людей, рабом обстоятельств, рабом самого себя? И пришел к выводу, что это - самооценка, основанная на мнениях других людей. Свободен лишь тот, кто ценен сам по себе, как солнце в небе. И я решил стать солнцем для самого себя.
Я трудился, я страдал, я мыслил. И я стал солнцем для самого себя - черным солнцем. Я стал городом, в котором никто не живет. Я стал ветром, несущим смерть.
Теперь я знаю, что есть человек, очистившийся от всего человеческого. Я - демон. Я - существо без души. И когда все будет сказано и сделано, вы все станете такими - если сможете. Потому что душа человеческая - ком грязи. Нельзя избавиться от притяжения земли, будучи человеком. Но если ты избавился -
Я могу все - но я уже ничего не хочу. И я говорю каждому, кто захочет меня слушать - ты можешь взять все, что хочешь, но заплатишь за это душой. Ты и есть Сатана, которому продают душу, поэтому, когда она продана - ее не имеет никто.
Я говорю это своему Роду, племени таких, как Я. Теперь я знаю, что нет нужды растить Древо - оно вырастет само по себе и пробьет своими ветвями Небеса, за которыми ничего нет.
Цель Человека-на-Земле - это сожигание своей души, кома грязи - чтобы открыть ворота Тьме, о которой ничего не может быть сказано. И каждый человек делает это, знает он об этом или не знает. Мой Род отличается от прочих только тем, что сгорит первым”.
Глава 21
Перечитав все это на следующее утро, он усмехнулся - не существовало туриста, который будет читать этот путеводитель. Что уже не имело никакого значения, теперь Бакула писал для самого себя. Или для мухи, которая запутается, когда паук уже превратиться в комочек пыли в углу своей паутины.
Бранка, восставшая к утреннему кофе в сиянии наготы, едва прикрытой его джинсовой рубашкой, сказала укоризненно:
– Холодно. Ты мог бы спать со мной, а не сидя в кресле. Я тебя не укушу.
– Я сам тебя укушу. А может быть даже и съем, - он расхохотался, мысль показалась ему забавной.
– Дай мне пистолет, - сказал он после завтрака.
– Я хочу посмотреть, что с ним случилось.
Она достала парабеллум из-под диванной подушки.
– На. Я уже вложила патрон в магазин.
Он спустился в подвал и один за другим отстрелял в кучу мусора семь патронов - никаких проблем не возникло. Дополнив второй магазин оставшимся, восьмым патроном, он вернулся наверх.
– Ну что?
– спросила Бранка, когда он начал разбирать пистолет на столе, чтобы почистить его.
– Все в порядке. Я думаю, ты не до конца оттянула затвор, поэтому патрон и перекосило.
– Ты думаешь, я не умею обращаться с пистолетом?
– Может, и умеешь. Может, ты боялась, что солдат услышит щелчок, и придержала затвор. А это надо делать резко, вот так, - он щелкнул затвором.
– Ты видела такие пистолеты?
– Нет. Где ты его взял?
– В гробу, - усмехнулся он.
Вдруг раздался приближающийся шум вертолетного винта.
Сунув пистолет под диванную подушку, он вымахнул на чердак и увидел сквозь дырявую крышу вертолет, зависший на фоне горы. Это была небольшая, каплевидная машина из черного пластика, без оружейных консолей и без всяких опознавательных знаков, кроме белого номера на борту, за тонированным колпаком не было видно людей, но оттуда явно рассматривали замок. Целясь в середину двора, вертолет пошел на посадку. Он бросился вниз, отдал Бранке распоряжения и пошел к двери - навстречу судьбе.