2017
Шрифт:
Только часам к четырем посиневший от холода Колян предъявил Анфилогову чистую яму, очень похожую на отдраенную пригорелую кастрюлю. После профессор мучительно жалел, что не повернулся и не ушел, не бросил туда, где взял, отравленный платок. Не бросил и не убежал, а спустился по угловатой стенке, набрав в рукава холодной, медленно сочившейся воды. Каменная затычка, которой хитники в прошлом году закупорили сокровище, разбухла и напоминала израненное колено. Колян, улыбаясь пастью цвета марганцовки, торжественно подал профессору прошлогоднюю счастливую каелку. Анфилогов размахнулся и стукнул: трещиноватый доломитовый мрамор развалился, и Колян с профессором, упираясь, поволокли на свет скрежещущий, шелушащийся льдом
С треском распоров промерзлые лохмотья, Анфилогов поразился его комковатому содержимому, словно не сам он заматывал и заваливал это богатство в развороченную каменную утробу.
– От добра добра не ищут, – произнес профессор, отдышавшись. – Если на этот раз не утопим рюкзак, – можем лежать под пальмой до конца своих дней.
– Не хочу я под пальму, Василий Петрович, – пробормотал Колян, сникая и отводя от рубиновых кусков слезящийся взгляд. – Я ездил, видел. Не дерево, а швабра. Одни волосья по стволу и щетка на макушке. Жизни в ней никакой.
– Ну, купишь себе иномарку, – сквозь зубы процедил профессор.
– Мы что, Василий Петрович, в камеру хранения шли?! – вскинулся Колян, едва не плача, мучительно шевеля короткими соломенными бровками. – Ну давайте хоть посмотрим, что там дальше!
– Лучше зажмурься, – тихо, страшно проговорил Анфилогов.
Но тут туман внезапно разошелся, маленькое НЛО по длинной параболе завалилось за каменный горб, и солнце, ударив в землю, будто звонкий мячик, осветило внутренность вскрытой корундовой жилы. Там Анфилогов увидел такое, отчего, ослабев в коленях, схватился за сердце.
Так началась вторая серия рубиновой лихорадки. Магнетизм корундовой реки вернулся, и хитники снова ощутили в руках, в плечах знакомую механическую тягу к ударам киркой. Будто заведенные, нечувствительные к ушибам и мелким сизым ранкам от каменной крошки, они крушили подземные дворцы.
Вернуться можно было, только исчерпав великолепие, что открывалось хитникам при свете двух налобных фонарей, лучи которых в тихом, как бы шуршащем воздухе пещерки напоминали серые тени. Чтобы двигаться дальше, приходилось разрушать то, что ежедневно возникало перед хитниками в трещиноватом доломите, в причудливых пустотах, одна из которых оказалась жеодой огромной агатовой миндалины, что было почти невероятно, но было фактом. Каждый последующий слой подземной красоты отнимал у предыдущего всякую подлинность – как во время реставрации открывшаяся картина раннего мастера отнимает ценность у снятого слоя краски. Анфилогов завидовал горным духам, которые свободно передвигаются в подземной и каменной среде, как рыбы в водной и птицы в воздушной стихии.
Великолепию не виделось конца, но уничтоженное было ужасно, все это напоминало живодерню. Однажды вечером, устало разбирая дневную добычу, а вернее, вяло ковыряясь в мокрой куче корундовых останков, профессор вдруг задумался о природе таланта этого парня, Крылова, которого он когда-то распознал, увидав у Фарида, как парень общается с друзами раухтопаза, будто с сидящими в клетке певчими птицами. Что он может против безобразия этой кучи отрубленных корундов? Способен ли, отделяя часть от целого, сделать снова живым то, что добытчик делает мертвым?
Это были тяжелые мысли в тяжелой голове, словно залитой доверху горячей водой. Анфилогов злился на Крылова за то, что о нем приходится думать в таком состоянии, когда горят все слизистые и в носу, истерзанном платочком с незабудками, все стоит тошнотворный подземный запах, который не удается ни высморкать, ни проглотить. Профессор все еще обманывал себя, будто всего лишь простужен. Между тем напарник тоже выглядел не лучшим образом: то и дело Коляна потряхивало, пасть его сделалась неестественно красной и напоминала, когда Колян зевал, какой-то чудовищный рыхлый цветок. Когда Колян сидел, отдыхая, свесив между колен набрякшие кисти, пальцы его подергивались сами по себе, словно играли гаммы. Однажды прямо в шахте его скрутила жесточайшая судорога: сведенный
В тот день, ознаменованный цветением проснувшейся черемухи, выбросившей пушистые, как снег, горчайшим ароматом наполненные кисти, напарники больше не работали. Нагрели воды, помылись над рекой, яростно жамкая волосы, от которых оставались на головах какие-то намыленные сопли. После, отдыхая у прозрачного дневного костерка, Колян захотел поговорить.
– Как думаешь, Василий Петрович, сколько у меня денег теперь? – спросил он, щурясь в молочное небо с темнотами едва заметных серебристых облаков.
– Примерно восемьсот тысяч долларов, – сухо отозвался профессор, весьма преуменьшая цифру.
– Я вот все думаю, что мне с ними делать, когда вернемся? – медленно проговорил Колян, моргая розовыми глазками, похожими на язвы.
– Купишь иномарку, квартиру хорошую в центре, гараж, – стал перечислять профессор, раздосадованный необходимостью озвучивать мечты этого идиота. – Остальное положишь в банк и будешь жить на процент.
– Нет, Василий Петрович, не выйдет, – Колян со вздохом перевернулся на спину, подставляя бледному солнцу тощий живот с растянутой щелкой дряблого пупка. – Иномарку, какую я хочу, братки отберут через неделю. Стукнутся и предъявят, что я им за фару полжизни должен. Если брать квартиру где-нибудь на Вознесенской Горке, там соседи будут крутые. Как я с ними рядом? Кто я перед ними такой? Я и галстука-то повязать не умею, с обслугой не знаю, как разговаривать. Запрезирают и заклюют.
– Так заводи себе автосервис, сам становись крутым! – раздраженно воскликнул профессор, весь в коричневых и алых звездах от расчесанных укусов. Он яростно натирался едкой финской мазью, стараясь не драть ногтями плотные белые пуговицы, оставляемые на коже крошечными мошками. Резкий, вибрирующий ветерок с реки, единственно спасавший от жгучего гнуса, то налетал, то пропадал совсем, словно ложился на землю ничком.
Я не так мечтал, Василий Петрович, – помолчав, проговорил Колян. – Я с детства воображал, как буду богатым. Лежу, бывало, на бабкиной койке, перина на мне тяжелая, будто медведь, а я представляю: вот будет у меня драгоценный камень. Вынул его из кармана, и сразу – будто Президент! Почему нельзя быть богатым просто для себя? Так нет: банки, проценты, акции-облигации, контрольные пакеты, службы безопасности, костюмы с галстуками и белыми рубашками… Политикам отстегивай на выборы! Будто тебя с твоими деньгами втягивает что-то и крутит… Не понимаю я этого и не люблю.
– Ну хорошо, – терпеливо, глядя себе под ноги на крепкие, похожие на шахматные пешки местные цветочки, произнес Анфилогов. – Если камень у тебя в кармане, значит, ты его не продаешь. А жить на что, хлеб, бензин покупать?
– Так технику подержанную ремонтировать! – радостно выпалил Колян, удивленный, что профессор не понимает очевидных вещей.
– Тогда зачем тебе богатство? – усмехнулся Анфилогов, завинчивая липкий тюбик с мазью и между делом замечая, что пальцы у него тоже дергаются сами по себе, будто перестригают натянутые между ними невидимые ниточки. – Ты и так с этого живешь. В основном, не считая того, что я тебе плачу.